-Да?! А ты посмотри на меня - смотри, я сказала! Что, нравится?!
-Нет! Алина, что с тобой происходит? Ты, будто, раздираешь себя на части! И что со мной...
Антон больше не предлагал Алине руку и сердце, но сказанного им хватило жеребенку на следующую ступеньку вниз.
А дальше больше - Алина перестала замечать множество вещей вокруг себя - день или ночь, голодна она или сыта, весеннее цветенье диких яблонь в старом городском парке и приближение последнего школьного звонка; все заполонило расползающееся чувство физического отвращения - собственное тело беспощадно мстило за беспорядочный, бессмысленный секс без любви и симпатии. Алина больше не смотрелась в зеркало, не улыбалась своим близким и не ждала ничего - ни хорошего, ни плохого. Жизнь, как скоростной поезд, проносилась мимо, а у жеребенка не осталось сил даже вытянуть шейку и заглянуть в веселые, разноцветные окна-огоньки мелькающих вагонов, не то, что догнать их своими звонкими копытцами. Ее верный рыцарь с первого класса второй лучановской школы Витя Пирогов, бросив рефлексировать над своей несчастной любовью, кинулся спасать юную душегубку, за руку отводя ее поесть в школьную столовую, вытаскивая по утрам из дома на учебу и провожая после уроков. Но Алина будто и не слышала Виктора, каждый раз удивляясь его словам о любви и поддержке:
-Как ты можешь любить меня?! Ты больной! Я урод, ты, что, не видишь?!
-Неправда! Ты лучшая и единственная для меня, не кричи, пожалуйста.
-Да как тебе не противно дотрагиваться до меня?! А уж любить...
-Я все знаю, и мне очень больно, но я не могу без тебя!
-Ничего не хочу слышать! Не хочу знать!! Не хочу тебя больше видеть!!! - опять кричала Алина, глуша в себе даже надежды на спасение. Но следующий день опять наступал неотвратимо и страшно, и все повторялось снова и снова - ужасные сны, проклятые знания и ненависть к себе - жеребенок не мог вырваться из этого замкнутого круга. Только никакого Степана Фомича Шурыгина в жизни Алины тогда не было, а затолкала его туда все та же вездесущая Фирюза.
Двадцатого мая Алина пряталась в углу школьной раздевалки, отказываясь идти в класс, а Фирюза как раз энергично, с огоньком драила полы широченного школьного коридора и радушно встретила своего старого знакомого:
- Привет, Фомич! С чем пожаловал?
-Степан Фомич! - с достоинством поправил Фирюзу Шурыгин.
-Да ладно выставляться! Ты давно уже не директор! Или мне тебя господином величать?
-Не надо такой жертвы! Ты же заболеть можешь!
-Ну, спасибочки за заботу! Так ты к кому?
-Директор у себя?
-Скоро будет, да ты присаживайся, и я отдохну. Давно в школе не был? Ты же, как ушел в политику в девяносто первом, так и уволился. А все равно тебя не выбрали, да и эта история с Наташкой...
-Кончай сплетничать! Я по делу, хочу поговорить с выпускниками об истории России.
-Опять про репрессии заливать будешь? Слушай, вы там с Арменом уже всех мертвецов посчитали, косточки по полочкам разложили?
-А тебе что за дело? За светлую память Союза, беспокоишься?
-Да нет, о тебе все думаю. Наташкина дочь нынче школу заканчивает, норовистая девка выросла! А могла и твоей дочерью быть! Скажи мне, чего ты тогда испугался? Она же тебя любила...
-Как любила, так и разлюбила, против природы женской не попрешь, ей скоро дом свой потребовался бы, дети, огород, какой из нее единомышленник?!
-Так это же правильно! Зачем еще девчонки замуж выходят?! А тебе бобылем не страшно помирать?
-Я свободный человек, и сам выбираю!
-То-то ты с Арменом и связался, ему ж не дети, ни дом не грозят! Свободы через край!
-Не твое дело! Давай, драй полы! - пыхал возмущением Шурыгин.
А что делать? Далеко Лучанам до развитого и демократического Запада, здесь еще и не такое сказать могут! Вот и Фирюза не унималась:
-А кто вашу постельную сцену придумал, ты или Алевтина? Она же та прошмандовка будет! А Наташка ведь чуть не убилась тогда!
-Ничего! Быстрей замуж вышла! И хватит этих воспоминаний! Давай драй!
-Хорошо, что твоя Марина этого не видит, спит спокойно, но отвечать перед ней тебе придется! - задумчиво пробормотала вслед Шурыгину Фирюза и быстренько домыла школьный коридор.
Алина Окулова неслышно выскользнула из своего убежища и пошла в класс, очень захотелось ей выслушать историю России из уст Степана Фомича Шурыгина, видного демократа и свободного человека. Да и вообще, захотелось поближе познакомиться!
Степан Фомич сразу выделил эту девочку - среди шумно галдящих и совершенно безразличных к отечественной истории выпускников второй лучановской школы только она слушала его, не отводя глаз. А в глаза эти Степан Фомич даже глядеть боялся, так они были черны и бездонны, холодны и опасны, будто пиявки всасывались они в самую душу, лишая воли, желаний и свободы. И кружилась Шурыгинская голова, и слова застревали на его языке - бесполезные и бессмысленные, хотелось уйти, бросить все и уйти - ну зачем этим пышущим здоровьем и планами юношам и девушкам его лекции о тоталитарном обществе, о репрессиях и демократии, перед ними был весь мир и вся жизнь. И каяться они точно не собирались!