Но и клоны горя и смерти тоже висят где-то рядом, как и клон последней лучановской июльской субботы две тысячи шестнадцатого года, он навсегда останется клоном вечной смерти Степана Фомича Шурыгина и таких же, вечных страданий Алины Окуловой, его не изменишь и не забудешь никак и никогда. Давайте попробуем прожить его с нашими героями.
Степан Фомич все не мог понять упорства и сопротивления Алины принять его взгляды на мир и человека в этом мире - он предлагал ей свободу, море свободы, целый ее океан, а девчонка продолжала цепляться за старые, обветшавшие призраки долга, совести и самоограничения. Но зачем ограничивать себя, зачем быть должным кому-либо, кроме самого себя?! Плати налоги и живи спокойно - чем не парадигма нашего времени? Единственное, что беспокоило его, так это вопрос Алины о том, счастлив он со своей свободой или нет; но отвечать на него старый учитель не хотел.
Последняя неделя июля выдалась у Шурыгина бурной и деятельной, он бесстрашно опубликовал свою собачью пьесу про интеллектуальную элиту города, правда бояться ему было нечего - интеллектуалы лишь громко повозмущались и разошлись. Только Алевтина Ивановна Слепых пригрозила автору физическим воздействием, что и попыталась реализовать впоследствии на городском празднике - кидалась в него яблоками, но не докинула до крыши мэрии, сил не хватило. А еще, старый учитель решил, наконец, окончательно раскрыть глаза лучановцам на их недопустимую дремучесть и отсталость в плане современных глобальных норм и идеалов, приобщить, так сказать, к самомому последнему выпуску этих ценностей - к их вершине! Да, да - именно об этом он и кричал громче всех на шествии лучановцев в день их города, заглушая звуки городских репродукторов, помните - о праве каждого на однополый секс и такой же однополый брак; короче о том, что впоследствии отсталые лучановские правообладатели стыдливо назвали черте чем, а их мэр Аркадий Николаевич Варенец, расслышав крики своего старого друга, превратился в настоящего сеньера помидора и так же громко требовал от городской полиции стащить оратора с крыши. Но Степан Фомич предусмотрительно приковал свою ногу к флагштоку на крыше мэрии и упрямо продолжил свою революционную деятельность.
Надо сказать, что все эти бунтарские потуги старого учителя имели в действительности только одного адресата - худенькую невысокую девушку восемнадцати лет отроду. Степан Фомич отчаянно пытался убедить ее и себя в искренности своих идеалов, в своей честности и бескорыстности, надеясь сломать лед непонимания между поколениями - именно Алину искал он взглядом с крыши революционной мэрии, именно в ее сторону бросал пламенные речи о свободе и демократии. А что же Алина? Увы! Ничего понимать она не хотела, наоборот, ей было неловко и стыдно слушать своего подсудимого, она все больше горбилась и злилась от этого бессмысленного потока истеричных выкриков. Наконец, не выдержав, она сбежала с празднующей площади, оставив Степана Фомича пока живым и невредимым, прикованным к флагштоку на крыше администрации и потерявшим ключ от замка, но продолжение следовало.
После неоднократных попыток Шурыгина отковаться от мэровской крыши при полном равнодушии празднующих горожан в оказании ему помощи в поиске потерявшегося ключа, и бурного обличения им Антона Козинского во всех пороках современной российской молодежи, Степан Фомич обнаружил пропажу в кармане собственных брюк и смог, наконец, освободиться от обременительного революционного долга. Он подошел к краю крыши и замер, буквально уперевшись взглядом в черные, пылающие негодованием и даже презрением глаза своего беспристрастного и беспощадного судьи, что стоял прямо перед мэрией и, подняв голову, молчал и пристально рассматривал его снизу вверх - лед не только не треснул, он утолщился до размеров огромного арктического айсберга. Шурыгин почувствовал внезапную усталость и, как не странно, тихое умиротворение. А вместе с ними пришло и понимание того, что постоянно твердила ему Алина, что она защищала, даже убивая грехами свое бренное тело, и что не позволила сломать никому - ни силой, ни хитростью, ни щедрыми посулами. Этот маленький, тоненький стерженек своей правды, доставшийся ей вместе с жизнью от матери - той самой Наташи Слепых, когда-то безумно любившей своего учителя и преданной им не из каких-то высоких, общечеловеческих принципов свободы и саморазвития, а из банальной трусости и лени, так, Степан Фомич?