Шурыгин продолжал смотреть в бездонные, черные глаза Алины Окуловой и начинал понимать, что их разделяет еще, вернее, что есть в этой девчонке, что никогда не было и не будет в нем самом - она была свободной! Нет, не так! Алина Окулова уже родилась свободной! Жуткие девяностые годы прошлого столетия, ломавшие Россию с бесчеловечным хрустом, сбросили с постсоветкого поколения вечный русский долг бескомпромиссного жертвования собой во имя светлого будущего, неизменно доходящий до абсолютного обесценения жизни обычного человека, до ее полного отрицания. Нет, Алина не превратились в эгоиста и чистого потребителя товаров и услуг массового производства, но и поставить ее в строй трудоармейцев, анонимных и бессловесных строителей царства всеобщей свободы и благоденствия уже не получится, свою жизнь она будет выбирать сама! Хотите привлечь ее к исполнению долга перед Родиной, обществом и светлым будущим? Не вопрос! Убедите, расскажите и объясните, но решать будет только Алина, решать по своей совести! И не обманывайте, не путайте красивыми фразами и обещаниями - ее правда пробьет дорогу, даже через боль и страдания, грехи и ошибки, как самой Алины, так и окружающих, правых и виноватых. Вот и получается, что вдобавок к вечному, исступленному требованию справедливости во всем и везде, русские мальчики и девочки, рожденные в девяностых годах прошлого века, поставили знак равенства между собой и всем остальным миром, всеми вечными ценностями в нем, любыми долгами и обязанностями. И я очень надеюсь, что они никогда и никому больше не позволят застилать пути прогресса и развития всего человечества телами, себе подобных.
Степан Фомич, монотонно кивая головой, продолжил свое понимание слов Алины, сказанных ею сгоряча, и всерьез, случайно и намеренно в эти летние месяцы две тысячи шестнадцатого года, и вот, что еще открылось старому учителю. Свобода Алины Окуловой была другой, отличной от Шурыгинской, его свобода - это борьба с рабством, деспотией, тоталитаризмом, неизменно сосуществующим где-то рядом. Но в мире Алины не было подобных архаичных безобразий, ее свобода была цельной и не нуждающейся в подпорках-антиподах, она гармонично встроилась во внутренний мир девушки. Алина воспринимала свое право оценивать, решать и поступать по своей внутренней правде, долгу и правилам точно также как и право дышать, есть, пить и спать, что принадлежит ей с рождения до смерти и не требует никаких позволений и завоеваний, благодарностей и оправданий. А традиционная русская справедливость наделяла такой свободой всех без исключений и различий, и значит, в мире не должно быть нищеты, неравенства и рабства, какими бы отсталыми и аморальными не были бы отдельные представители нашего вида. Поэтому, щедрые подарки старого учителя оказались не нужны Алине, тем более, вступать за них в Шурыгинскую армию борьбы с всемирным злом в лице коммунизма, сталинизма, тоталитаризма и тому подобных драконов Алина не желала.
За что же тогда страдала Алина Окулова, за что винила себя и окружающих, за что мучала и изводила старого учителя? Не поверите - за свободу, за нее родимую! Эта кутерьма с внезапным богатством отца, бесчисленными поездками заграницу в страны респектабельного комфорта и благоденствия, послушным соглашательством на ненужную ей учебу в Европе, беспорядочными сексуальными связями, которыми Алина мстила своим обидчикам, так ей казалось, все это привело ее к самому настоящему рабству! Она задыхалась, голодала и умирала - отсутствие свободы истончало ее душу и тело, и раб поднялся на борьбу за свою жизнь, за право жить по своей совести - по своему стерженьку!
Степан Фомич внезапно улыбнулся, он, наконец, понял, что ему надо сделать для своего беспощадного судьи, маленького солдатика за всеобщее счастье - его надо освободить от всех долгов и лжи самозванных пророков, местных и пришлых, искусственно сконструированных идеалов и убеждений, причудливых фобий и приторных фантомов генно-модифицированного будущего. Надо освободить ему дорогу в свой мир, к своей правде, где ему самому придется решать, выбирать и отвечать за себя и всех остальных - "страдать", как припомнилось Степану Фомичу это чуждое, почти забытое слово классической русской литературы.