-Да, да. Я слышал про вас в области - никак вас переманить туда не могут. Но вы действительно очень заняты - и головой и руками работаете.
-Приходится. Да я...не хотел. Кто ж знал, что ему в глаз попаду! Извините, чертовщина какая-то вышла. А перед стариком я прямо сейчас извинюсь...
-Не стоит! Наиль Равилевич с трудом, но смирился с несдержанностью пролетария, а заместителя мэра он уже не простит, не надейтесь!
-Понимаете, Сергей Васильевич, Лучаны всегда были тихим городком, я за все время никаких и происшествий не припомню; а сейчас... мы как на вершине вулкана - летим в тартарары! - опять вступился Виктор Эдуардович Лоза.
-И что, Виктор, ни у кого даже предположений нет, кто убил учителя?
-Честно? Да особо и гадать-то никому не хочется! Даже Фирюза на похоронах в рот воды набрала!
-А те парни в "ОНОРЕ" и девушка... - Сергей Васильевич резко замолчал, наткнувшись на быстрый взгляд Лозы.
-Какая девушка? Виктор! - задыхаясь, Дарья Сергеевна ухватилась своими огромными руками за край стола.
-Да... Марибэль - ее же Алевтина Ивановна чуть на куски в "ОНОРЕ" не порвала!
Галушкин коротко кивнул Дарье Сергеевне и подумал о загадочном и таинственном мире провинциального российского городка, сумевшего оцарапать и его рациональную душу - странная девушка уже двое суток ни на минуту не покидала его мысли и чувства.
А разговор, между тем, покатился как яблочко по тарелочке - гладко и плавно, никого не задевая и не раня. Поминали Степана Фомича - лучановского гуманиста и мечтателя, сетовали на жаркое лето, договорились о проведении общегородского собрания с участием гостей на темы мировых и российских проблем; и снова о Степане Фомиче - его большом и добром сердце. В общем, все прошло как надо, как полагается.
Попрощавшись с провожающими их Карпухиными и Козинскими, лучановские ревизоры разошлись по своим гостиничным номерам, но Галушкин вскоре выскользнул на улицу - его голова была ясна как никогда, тело звенело от силы и бодрости, а душа ждала и надеялась на чудо.
Ловкой черной кошкой бесшумно прокрался он по городским улицам - мимо странного здания лучановской мэрии, где он впервые ощутил не свою избранность, а общность - с людьми, с прошлым, со страной; и хотя это пока больше пугало его, но он уже начинал понимать, что свобода не всегда дает выбор, чаще, она вынуждает человека исполнить свой долг, исполнить тихо и буднично, без признания и оваций.
Мимо пространственного портала "ОНОРЕ", где эти странные провинциалы креативили от души и с легким французским прононсом, на раз переплевывая все столичные тусовки, вместе взятые, и, самое странное, им совсем не нужно было притворяться кем-то.
Мимо вечного Ленина, замершего на своей площади, как и в каждом российском городе, прямо туда к бетонным плитам, где воскресной ночью дьявол искушал двух чиновников, а они даже не сопротивлялись.
А вот и темный, одуряющий запахами городской парк, забытый и заброшенный лучановцами на целую ночь в одиночестве, старый деревянный заборчик, местами покрашенный свежей зеленой краской и деревянные кресты вперемешку с редкими маленькими металлическими конусами с красными звездочками и современными гранитными и мраморными памятниками.
Галушкин остановился, ощущая, что звериная шерсть стекает с него как подтаявшее масло. Это было место только для людей, живых и мертвых, но людей - городское кладбище. Не понимая зачем, но он все шел и шел туда, где чернела свежая могила старого учителя, усыпанная еще живыми цветами и венками. Невидимый голос шепнул: "Стой и молчи!" и Галушкин замер, не в силах отвести глаз от огромного, бездонного и теперь уже вечного горя.
В нашем мире полно бед и несправедливостей - мы прячемся от них, убегаем и забываем, но все равно наши сердца рвутся на части, когда умирают дети и плачут старики. Сидя прямо на цветах, старый армянин выл как побитый бездомный пес, приползший умирать на могилу своего хозяина. У него ничего больше нет, и уже не будет, даже Бог не сжалится над ним - ведь грех искупается не любовью, а покаянием, а как покаяться, не предав любимого?!
Галушкин захлебнулся пониманием и болью - все есть и будет вечно, и звезды не рухнут с небосвода, и снова наступит утро, но старик будет ждать только ночь и шептать самому себе - ведь больше некому: " А может, я не проснусь...".
Но надежда еще не оставила грешника - когда Галушкин тихо ушел с кладбища, к старому армянину подкралась тень с бездонными черными глазами и прошептала страшные слова. И старик слушал их и оживал, и не молил больше о смерти. А когда луна выбелила кладбищенскую землю, можно было увидеть, как он обнимал хрупкую девушку, почти ребенка, и твердил непрерывно: "Все будет хорошо. Мы все исправим".