Оглушенный упреками и оскорбленный наветами лучановский народ терпел уже из последних сил, где-то в глубине мужицких животов уже бурлили ярость, злоба, и сжималась эта страшная пружина своеволия и бунта; а женский пол тихонечко ойкал про себя, косясь на играющие мужские желваки; Карпухин безнадежно схватил себя за уши и подумал: "Ну и к черту майора! Проживу и так!"
Но Наиль Равильевич все не останавливался, хотя, что еще он мог добавить? И тут сверкнула молния, и ударил гром:
Визжат нам с западных окраин - сдавайся, рус, очкуй, татарин!
И прямо в бога, в душу, в мать - ору - наср...ть, наср...ть, наср...ть!
Живу я, знаю, как придется, но не учу и не кичусь,
Своим блаженным первородством телами слабых не кровлюсь!
Я знаю - все равны пред Богом, ответят все - пощады нет!
Мои грехи - моя дорога, одна надежда - будет свет
Для всех - для правых и виновных, для королей и для шутов,
Для местных и иногородних, для умных и для дураков!
Неважно - кто ты и чьей крови, неважно кто твоя родня
В России - ровня ты, запомни! Во всем ты ровня для меня!
Не важен мне цвет твоей кожи, на титулы, ни барыши
Душа не прячется в карманах, хоть полно там или гроши!
Стриглись в монахи самодержцы, дворяне разрушали трон
Россия обновлялась кровью, но вечен был всегда закон -
Хоть шли солдат своих на гибель и днепрогессы запускай,
Хоть Петербург в глуши воздвигни, и хоть Рублева заснимай,
Берлин возьми сквозь боль и пепел, учи жить всех нас не по лжи
В России ты всегда лишь равный, средь равных - равный! Зацени!
Склонив голову перед оцепеневшим залом, Николай Птушко гордо добавил: "Степан Фомич Шурыгин. Избранное".
Такая звенящая хрустальная тишина зависла над залом, что даже взмах крыла бабочки был способен стереть грани прошлого и настоящего и защекотать нежной болью и истомой живые человеческие души. Там, на их донышках, еще теплятся надежда и вера, а правда и ложь никогда не станут едины, и слезинка ребенка всегда перевесит все соблазны и целесообразности огромного мира!
Сергей Галушкин, на равных со всеми, страдая и глотая приторный ком, выдохнул громко и свободно: "Оху...ть!". И хлынули потоки, и потекли бурлящие ручьи, наполняя реки силой и новой жизнью:
-Задолбали! Чего вы все лезете к нам?! Незванный гость - хуже татарина! Прости, Фирюза!
-Я в церкви каюсь, а не на рынке! Вот откуда хохлы заразились!
-Живем, как умеем и не хуже других! Нет, все тычат и тычат!
-Даже под одеялом скоро от их свободы не спрячешься! Мне бабы нужны! А не ваше черте что!
-Если еще кто про учебу вякнет, я сама в лоб дам! - надрывалась Фирюза.
-Ну почему про пьянство никто не говорит?! А все только - кланяйтесь и кланяйтесь! Так пьяному и поклониться трудно! - вторил ей Сергей Воркута.
-Никогда на Западе коммунизма не будет! Это ж надо честно жить и делиться по справедливости, а не хапать и хавать чужое! - толкала речь Лениана Карповна.
Лишь один человек был спокоен и тих в этой буре эмоций и возмущения - Армен Арсенович Агабебян сидел и думал о своем друге: " Да, Степан! Никто не живет вечно, и мы скоро встретимся снова. В раю, конечно, хорошо, но я не отрекусь от тебя, верь мне и жди! Дело держит меня - извини, что я простил ей твою смерть, но разве не сами мы творим свои беды и несчастья?! Ее боль будет вечной, но жизнь должна идти дальше, только так люди смогут стать лучше. И разве, друг мой, ты сам не назначил ее своим судьей? Просто судья стал палачом. Я люблю тебя, и мне очень плохо. Прости..."
А небесная гладь все и не думала закрываться:
-Приехал тут! Жену свою учи! И кайся сам до посинения! А то другие должны свой лоб расшибать!
-Нет, ты подумай! Мы что ли к ним лезем?! Ведь только по приглашению - как в сорок пятом!
-Что вы все жрать будете, если заводы встанут?! Что - поговорите, поцелуетесь и спать? Как же!
-Чего ты указкой тычешь?! Я тебе сам тыкну!