Кто бы мог подумать, что горе и отчаяние семнадцатилетнего юноши из Симбирска из-за казни его старшего брата перевернет весь мир и жизнь каждого поданного Российской Империи? Действительно, крыло бабочки всесильно и непобедимо - один его взмах и Россия, сдирая с кровью и мясом свою старую кожу, возродится в муках для новых вызовов и войн, побед и поражений, страданий и покаяний, чтобы только сохранить свою тысячелетнюю душу и веру в справедливость для всех.
В конце 1937 года полковник РККА Ахмет Мурзаев с документами на имя Амадо Гонсалеса прибыл в составе советских военных специалистов в Картахену - под командование Григория Штерна, главного военного советника при республиканском правительстве в Мадриде. Через полгода боев с орденом Красного знамени и свежими шрамами на правом боку от ранения под Теруэлем он, вместе с командиром, был переведен в тридцать девятый стрелковый корпус на Дальний Восток, где опять воевал - уже в районе озера Хасан и реки Халкин-Гол, и в финской войне зимой сорокового года.
Осенью 1941 года комдив Ахмет Мурзаев был расстрелян вместе со своим командиром генерал-полковником Григорием Штерном по приказу Л. Берии. Жена Ахмета - Сания - вернулась домой из лагеря только после смерти Сталина, а их сын Равиль, восторженно обожавший своего отца и выбравший себе фамилию по его испанскому псевдониму, встретил лето сорок первого года лейтенантом в Львове после выпуска из Свердловского пехотного училища. Дальше была война - огромная и страшная, длиной в миллионы жизней, и мы выдержали, выстояли, победили...
Равиль Гонсалес вернулся в начале сорок четвертого в родную Уфу в звании майора - демобилизовали по ранению, женился сразу на хорошей девушке, соседке по дому Арише Курочкиной, и в победный май сорок пятого у них родился сын - Наиль, единственный продолжатель российской военной династии Мурзаевых. Что дальше? Жизнь, обычная и трудная, с крупинками счастья и горя, как у всех, а еще был октябрь пятьдесят четвертого года, когда восьмилетний Наиль впервые увидел свою бабушку Санию со сказочными серебряными прядями волос и всегда извиняющимся взглядом фиолетовых глаз-виноградин, а отец, закаменев в горе и воспоминаниях, пил и читал прекрасные стихи:
...Я хату покинул,
Пошел воевать,
Чтоб землю в Гренаде
Крестьянам отдать.
Прощайте, родные!
Прощайте, семья!
"Гренада, Гренада,
Гренада моя!"... (М. Светлов).
Что тут скажешь? Конечно, можно заявить, громко и открыто, - это все Сталин и его душегубы, надо скинуть с себя это проклятое прошлое - наши руки и наша совесть чисты, и нам нечего стыдиться! Но Равиль Гонсалес даже тогда в сорок втором, получив письмо от соседки своей матери Евдокии Курочкиной, не кричал и ничего с себя не скидывал, а воевал долго и честно, не щадя жизни, как все Мурзаевы до него. Но смерть отца Равиль не забыл и не простил никогда и никому. Умер он в семидесятом и похоронен на магометанском кладбище в Уфе - месте упокоения многих из роду Мурзаевых рядом с могилой своей матери, где лежала и бумага о посмертной реабилитации его отца. Но на фото их общего мраморного памятника вечный воин и защитник своего сурового отечества, потомственный кадровый офицер российской армии Ахмет Мурзаев уже всегда будет вместе со своей робкой Санией.
А в жизни Наиля Гонсалеса всегда все было хорошо - он закончил в Уфе школу с золотой медалью, затем - исторический факультет МГУ, работал в Башкирском филиале Академии наук СССР, защитил кандидатскую на тему борьбы с апартеидом в ЮАР. Был дважды женат - первый раз еще студентом, второй - в Уфе, развелся спокойно, без африканских страстей и надрывов, честно платил алименты на своих двух сыновей Александра и Виктора; и, к моменту революционных преобразований советского тоталитаризма в современную рыночную демократию, был свободен и готов к перестройке своих политических, экономических и идеологических взглядов (любых!), и, в отличие от страны, его перестройка прошла успешно и в кратчайшие сроки.
Но не надо думать, что Наиль Равильевич банально купился, а вернее продался за иностранные денежные знаки и продолжительные командировки в респектабельные страны развитой демократии. Конечно, его самолюбию льстило участие на равных в дискуссиях с западными интеллектуалами, радовало родство их душ в ценностном понимании, восхищала абсолютная толерантность к самым удивительным особенностям поведения отдельного человека - от сексуальных до суицидальных. Но Наиль Равильевич не заметил, что его равенство и космополитизм плотно уселись на одну жалостливую и унизительную для его страны и народа идейку: "Не ведают, что творят...". И это еще наиболее мягкий вариант поведения российского интеллектуала для признания западными коллегами его равенства и допущения к столу, так сказать. А иначе добиться равенства русский может только вместе с Россией.