Он посмотрел мне прямо в глаза.
— Так что это мне тогда не хватило храбрости настоять на своём, Смирнов, а ты… — декан сделал длинную паузу, будто прекрасно понимал, что ему не позволено так говорить. — Ты сделал то, что в конечном счёте позволило твоему подопечному взять первенство.
Повисла тишина. Я молчал и смотрел на него как ребёнок, услышавший историю от взрослого. Представить Михаила Борисовича в виде обычного тренера-физрука было чем-то запредельным. Получается, он начинал точно так же, как и я, в своё время столкнулся с силой бюрократии и проиграл. Так что же это выходит, мне предстоит то же самое? Или это уже происходит?
— Михаил Борисович, — произнёс практически шёпотом. — Я…
Мужчина вновь поднял руку и заставил меня замолчать.
— Ты только не думай, что я подписываю твою программу назло Капустину, нет. Пётр Семёнович всё ещё остаётся моим хорошим товарищем, пускай, и резковатым. Я подписываю её потому, что слишком хорошо помню, как однажды уже позволил чужому страху похоронить чужую карьеру. Второй раз такую ошибку повторять не хочу.
Он взял ручку, ещё раз бросил внимательный взгляд на титульный лист программы.
— Но запомни одну вещь, Алексей. Теперь за каждого студента, который придёт в твой кружок, отвечаешь лично ты. Не Капустин, и не я, и не университет, а только ты! И если окажется, что Пётр Семёнович всё-таки был прав, то первым человеком, кто закроет этот кружок, буду именно я.
Ручка негромко скрипнула по бумаге, и Михаил Борисович поставил размашистую подпись, затем прижал сверху круглую печать факультета. Он заверил разрешение, и несколько секунд молча смотрел на документ, будто эти строки заставили его воспоминания всплыть в голове.
— Я сниму себе копию для отчётности, — произнёс, кладя оригинал в принтер и запуская процедуру копирования, а затем добавил. — Смирнов, не подведи меня. Сам понимаешь, как я сейчас рискую.
— Не подведу, Михаил Борисович, — ответил, всё ещё не до конца понимая, что только что произошло. Я сейчас что, получил разрешение?
— Спасибо.
Я поднялся, осторожно убрал бумаги обратно в папку и, не обнаружив больше подходящих слов, лишь коротко кивнул. Хотелось сказать что-нибудь ещё, поблагодарить за доверие, за предоставленный шанс, за то, что он рискнул пойти против своего товарища ради будущего науки, но любые слова сейчас казались лишними и ломающими возникшее между нами хрупкое доверие.
Поэтому я остановился у двери, бросил взгляд на декана, который сидел и, сняв очки, задумчиво смотрел куда-то в окно, не стал нарушать момент, мешая воспоминаниям, и вышел.
Я медленно шёл по университетскому коридору, крепко прижимая папку к груди, и всё никак не мог выбросить из головы историю Михаила Борисовича. Двадцать пять лет. Двадцать пять лет человек носил в себе одну-единственную ошибку, даже не так. Вины Михаила Борисовича не было, однако он всё равно воспринимал произошедшее, как собственный провал, и позволил продолжать терзать его изнутри.
Он не оперировал Стрижова, не подписывал медицинское заключение, да и не принимал решение за врачей. Вот только всё это было не важно, ведь до сих пор винил себя за то, что тогда не смог настоять, не смог убедить и защитить талантливого парня. Не удивлюсь, если у него был высокий уровень потенциала.
Получается, ответственность не всегда определяется должностной инструкцией, и иногда достаточно просто знать, что поступаешь правильно. Эта мысль невольно отправила меня на двадцать пять лет вперёд, умудрённым сединой и глубокими морщинами. Буду ли я так же терзать себя из-за допущенной ошибки? Что, если однажды ко мне придёт студент, доверится репутации и поставит на кон собственное здоровье, а я не оправдаю его надежд?
Неужели всю оставшуюся жизнь я буду точно так же вспомнить один-единственный день, когда всё изменилось? Ведь до сегодняшнего дня я воспринимал свои способности как подарок и возможность помогать людям быстрее и эффективнее остальных. И только сейчас впервые задумался о другой стороне медали. О том, что в один день могу не справиться.
Обычный преподаватель физкультуры имеет право что-то не знать, молодому специалисту могут простить недостаток опыта. А вот человек, который сам заявляет, что фактически способен изменить чужую судьбу к лучшему… Вот он права на ошибку не имеет.
Во всяком случае, морального.
Я крепче сжал папку. Теперь в ней лежала не просто программа кружка с красивым названием и официальной печатью, теперь она превратилась в своего рода договор. Договор с самим собой, что если уж и решил идти этим путём, значит, обязан учиться каждый день, перепроверять каждое своё решение и никогда не позволять самоуверенности взять верх над здравым смыслом.