Артериальная гипертензия… избыточный вес… постоянное курение. Шейно-грудной переход практически не двигается, венозный отток нарушен. Если сейчас положить его на мой новый массажный стол, при условии, что тот не развалится, то можно попробовать расслабить подзатылочные мышцы и освободить фасции…
Я тут же одёрнул себя… сейчас явно не время, да и уверен, что он скорее пошлёт меня куда подальше, чем примет от меня помощь.
— Слушай меня внимательно, Смирнов, — Голос Капустина стал значительно тише, но при этом в нём появились первые нотки ярости, — Пока ты возился со своими двумя калеками, я ещё закрывал глаза, но теперь ко мне стали приходить преподаватели. Чёрт, да скоро ко мне попрут родители, а там наведаются и с верхов. Дальше журналисты, какой-нибудь депутат решит на этой истории заработать себе политических очков, а очередной блогер дегенерат настряпает заказной ролик о Баумановском целителе. И за всё буду отвечать я!
— Но ведь никто не пострадал… — Решил вставить я, но это и было одной из моих главных ошибок.
— Это пока! — Рявкнул Капустин, — Пока не оказался в больнице, но это вопрос времени!
Он обошёл стол и остановился почти вплотную.
— Ты меня уже порядком запарил, Смирнов. Ты или идиот и действительно не понимаешь, что тебе нельзя практиковать. Не понимаешь, как работает система, или строишь из себя дурачка, планируя на этом выехать. В любом случае мне надоели эти игры, поэтому слушай себя. Физрук ты или Бэтмен, мне уже абсолютно плевать. С завтрашнего дня никаких индивидуальных занятий, никаких массажей, никаких суставов. Если даже к тебе подойдёт студент и скажет, что у него пальчик болит, ты сразу отправляешь его в медпункт и выписываешь освобождение если понадобится.
Мы несколько секунд стояли и смотрели друг на друга, как два барана сошедшихся в схватке за право доминирования.
— Я даю тебе ровно сорок восемь часов, — зло прошипел Капустин. — Либо ты работаешь строго по учебной программе, либо пишешь заявление по собственному желанию.
Я медленно выдохнул.
— А если не напишу?
Капустин неожиданно усмехнулся… зло усмехнулся.
— Тогда начнётся самое интересное.
Он снова сел за стол, достал сигарету, и закурив, демонстративно выдохнул дым мне в лицо.
— Думаешь увольнение по собственному желанию — это самое страшное? Ошибаешься.
Я прищурился, а Пётр Семёнович наклонился вперёд.
— У меня половина выпуска по всему городу работает. В администрации, в полиции… — он сделал длинную паузу, — и даже в прокуратуре. Есть знакомые следаки, есть оперативники. Так что, если я захочу, тебя так проверками обложат, что дважды пожалеешь, что попёр против меня.
— Пётр Семёнович, — нахмурился я, — вы мне угрожаете?
— Какая угроза? — Он развёл руками и стряхнул пепел в костяную пепельницу. — Я просто рассказываю тебе потенциальные последствия твоего отказа и всё. Тем более это ты нарушаешь закон, а не я.
Он полностью перешёл на спокойный тон, отчего становилось только хуже.
— Незаконная медицинская деятельность, причинение вреда здоровью по халатности, мошенничество. Да что угодно накопают, как говорится, был бы человек, а статья всегда найдётся.
Капустин затушил сигарету с такой силой, что пепел разлетелся по всей пепельнице и столу.
— Я тебя, мальчик, сгною в тюрячке, ты меня понял? Не просто с работы вылетишь, а вместо своего мухосранска, откуда приехал, сразу отправишься на нары. Будешь там мужиков массировать. Правда не уверен, что они это нормально воспримут.
В кабинете повисла гробовая тишина. Одних этих слов хватило понять, что Капустин не шутил. Он откровенно угрожал натравить на меня весь свет московского сыска, если я не подчинюсь и не перестану заниматься тем, чем занимался. И признаться, мне стало страшно. Сам же завкафедры откинулся на спинке стула, сложил руки на груди, и кивнув на дверь, приказал:
— Тебе двое суток на раздумье, а теперь пошёл вон!
Я молча развернулся и направился к двери, как вдруг в спину раздался его противный прокуренный бас.
— Чтобы после занятий возле тренерской не было ни одного студента. И тем более, ни Орехова, ни Соболевой, а на случай, если они появятся — сразу уволю.
Кабинет Капустина остался позади, но ощущение тяжёлого прокуренного воздуха будто продолжало преследовать меня. Я шёл по коридорам Бауманки, не разбирая дороги и смотрел себе под ноги. После разговора с завкафедры и откровенной угрозы тюрьмы, всё вокруг будто накрыло медным тазом, а окружающий мир перестал существовать.