Несчастный горбун принял свою участь с невероятным мужеством. На его безобразном лице не отражалось ни мольбы, ни страха.
С видом полнейшего равнодушия он позволил себя привезти на площадь, втащить волоком на вершину столба, связывать, развязывать и снова связывать, сколько было угодно его мучителям.
Его поставили на колени на вершине столба, — он не сопротивлялся. С него сняли верхнюю одежду и спустили до пояса рубашку, — он и тут не выказал ни малейшего сопротивления. Его стали опутывать целой кучей ремней и пряжек, но горбун даже не охнул. Только по временам он шумно фыркал, как теленок, когда тот колотится головой о края тележки мясника.
В толпе пронесся оглушительный хохот, когда обнажили горбатую спину, верблюжью грудь и угловатые, обросшие волосами плечи Квазимодо.
Тут к нему подошёл палач с жуткой плетью в руке. И на эшафот легонько взобрался красивый белокурый юноша с вьющимися волосами, которому я дала бы не более 25 лет, и торжественно объявил:
— Месье и мадам, пожалуйте сюда! Здесь сейчас начинается интересное представление! Будут самым добросовестным образом хлестать достопочтенного мэтра Квазимодо, звонаря моего брата, господина Клода Фролло, архидьякона Жозасского. Уважаемый звонарь устроен в чисто восточном вкусе, — в этом вы можете убедиться по его куполообразной спине и ногам в виде витых колонн.
Слова молодого человека были встречены новым взрывом хохота, в особенности со стороны молодежи и детей.
Упоминание уже знакомого имени почему-то заставило моё сердце на мгновение замереть. "У Клода есть брат!"- отметила про себя я и против своей воли принялась рассматривать юношу, пытаясь отыскать в его лице знакомые черты. Я заметила, что, несмотря на очень большую разницу в возрасте, братья Фролло довольно схожи между собой, только Клод более смуглый, глаза у него темнее, и походил он скоре на итальянца, чем на француза. В следующее мгновение я скользнула взглядом по толпе, пытаясь найти самого Клода, но его там не было. Однако ход собственных размышлений мне совершенно не понравился. "Что же ты в голову мою залез, святоша проклятый!" - выругалась про себя я и устыдилась своей мысли, которую пыталась прогнать, как назойливую муху.
Вдруг, в ту самую минуту, палач поднял руку с плетью, тонкие ремни с резким свистом прорезали воздух, словно пучок змей, и со всего размаха опустились на плечи несчастного.
Квазимодо подскочил, точно внезапно разбуженный от сна, и стал корчиться и извиваться под ремнями. Все лицо его судорожно передернулось от боли, но он не издал ни одного звука. Он только дернул головой сначала назад, потом вправо и влево, наконец замотал ею, как бык, ужаленный в бок слепнем.
За первым ударом последовал второй, затем — третий, четвертый, пятый. Ужасные удары сыпались градом. Вскоре брызнула кровь и побежала струйками по темной спине горбуна, свистевшая же в воздухе плеть, перед тем, как упасть, разбрызгивала капли крови над толпой.
Что же касается Квазимодо, то страдания, кажется, оглушили его. Вначале он пробовал незаметно разорвать свои узы. Глаза его при этом пылали диким огнем, мускулы напрягались, все тело корчилось. Ремни было растянулись под его отчаянным, нечеловеческим, усилием, но, все же выдержали этот могучий напор. Они только слегка трещали, но не лопались.
Квазимодо, очевидно, понял бесполезность своей попытки и более не повторял ее. Вместо тупого равнодушия на его лицо теперь легло выражение глубокого и горького разочарования. Он устало закрыл глаза, опустил голову на грудь и замер.
После этого бедняга больше не шевелился и, казалось, отдал Богу душу. Сердце моё разрывалось от жалости. Палач мгновенно остановился, страдалец медленно открыл глаза, и я облегчённо выдохнула.
Истязание кончилось.
Двое слуг палача обмыли окровавленную спину наказанного, натерли ее какой-то мазью, тотчас же остановившей кровь, и накинули ему на плечи что-то вроде желтой рясы.
Однако, едва живой, мученик еще не отделался этим. Ему предстояло пробыть на позорном столбе еще целый час.
Песочные часы перевернули и оставили горбуна привязанным к колесу, чтобы удовлетворить "правосудие" до конца.
А толпа, как бесноватая, начала глумиться над ним. В несчастного полетели камни, куски грязи, не говоря уже о бранных, полных жестокости, словах. Особенно неистовствовали женщины, но и мужчины в долгу не оставались. Всюду раздавались полные ненависти голоса:
-У, харя антихристова!