Но несмотря на пережитое унижение, я отошла от обидчиков гордой походкой, как всегда умела. И, продолжая искать Клода, подошла к молодым горожанкам, в которых узнала Флер-де-Лис и её подруг.
— Заклинаю вас, — в отчаянии обратилась я к ним. — Если вы встретите возлюбленного моего, что скажете вы ему? Что я изнемогаю от любви.
— Чем возлюбленный твой лучше других, что ты так заклинаешь нас? — спросила Флер-де-Лис, с отвращением глядя на мой жалкий вид.
-Возлюбленный мой лучше десяти тысяч других: глаза его — как голуби при потоках вод, купающиеся в молоке, сидящие в довольстве; губы его — лилии, источают текучую мирру; вид его подобен Ливану, величествен, как кедры; уста его — сладость, и весь он — любезность. Вот кто возлюбленный мой, и вот кто друг мой! — восторженно проговорила я.
— Куда пошел возлюбленный твой, прекраснейшая из женщин? — злобно усмехнулась одна из ее подружек.
— Мы поищем его с тобою, — издевательским тоном добавила другая.
Девушки громко расхохотались, они знали о моем грехе и с садистским упоением глумились надо мной.
— Я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой — мне, и ко мне обращено желание его! — пытаясь сохранить поруганное достоинство, произнесла я, оставляя их.
Путь все не заканчивался. Раздавленная стыдом, болью и отчаянием, я все шла, сама не зная, куда, и улицу накрывали уже густые вечерние сумерки. В изнеможении я упала на землю и в отчаянии обратилась к Клоду:
— О, если бы ты был мне брат, тогда я, встретив тебя на улице, целовала бы тебя, и меня не осуждали бы.
Повела бы я тебя, привела бы тебя в дом матери моей. Ты учил бы меня, а я поила бы тебя ароматным вином!
— Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе! — отозвался мне его голос.
Я вскочила на ноги и побежала туда, откуда он доносился.
— Приди, возлюбленный мой, — радостно воскликнула я. — Выйдем в поле, побудем в селах; поутру пойдем в виноградники, там я окажу ласки мои тебе.
Однако Клод не подошёл, но его голос продолжал говорить со мной:
-Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами.
— Что яблоня между лесными деревьями, то возлюбленный мой между юношами. В тени ее люблю я сидеть, и плоды ее сладки для гортани моей.
— О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои голубиные.
— О, ты прекрасен, возлюбленный мой, и любезен! И ложе у нас — зелень; кровли домов наших — кедры, потолки наши — кипарисы.
Беседуя так и идя на его голос, я добралась до нашего убежища, возле которого был сад, похожий на райский, невероятная красота которого привела меня в восхищение:
— Мандрагоры уже пустили благовоние, и у дверей наших всякие превосходные плоды, новые и старые: это сберегла я для тебя, возлюбленный мой!
-Покажи мне лицо твоё, дай мне услышать голос твой, потому что голос твой сладок и лицо твоё приятно, — обратился ко мне Клод.
Я открыла дверь нашего старого домика, но вместо скромной комнаты я увидела там великолепные покои, подобные царским. Дорогая мебель и ковры, роскошное убранство — все это просто поражало и ослепляло. При этом в комнате царил полумрак, но ярко горели лампы. Однако я словно бы не замечала всего этого богатства. Я видела только Клода, лежащего на постели, рядом с которой находился стол с находящимися на нем лекарствами.
Мой любимый сильно изменился с тех пор, как я видела его в последний раз. Все волосы до единого стали седыми, морщин заметно прибавилось, впрочем, лицо все ещё сохраняло свою природную красоту. Но, самое ужасное, бедный Клод был тяжело болен. Его лицо было бледнее белой подушки на которой он лежал, дыхание было тяжёлым и неровным, взгляд — угасшим. Бескровные губы шевелились в безмолвной молитве, тонкие пальцы перебирали чётки. Безымянный палец правой руки украшал золотой перстень изображением креста — знак епископского достоинства.
Не помня себя от горя и ужаса, я бросилась к постели возлюбленного и начала горько плакать. Клод нежно гладил моё лицо.
— Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее, — проговорил он нежным голосом, словно желая утешить.
-… Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презреньем, — закончила я.
— Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь…