— Чертов всадник на помеле!
— Ишь ведь, какую рожу корчит!
— Если он строит такую рожу у позорного столба, то какую же он скорчил бы на виселице?
— Когда же твой большой колокол вдавит тебя в землю? — доносилось с одной стороны.
— И этот-то черт звонит к вечерне? — неслось с другой. — Ах ты, кривоглазый урод!.. Горбатое чудовище!
— При одном взгляде на это чучело можно схлопотать выкидыш без помощи лекарей и аптекарей!
- Верёвка - висельнику, костёр - уроду! -весело воскликнули двое молодых людей, одним из которых был брат Клода.
Квазимодо, до этого кротко и с достоинством терпевший издевательства, подобно древнехристианским мученикам, вдруг совершенно потерял терпение. Его глаза налились гневом и яростью. Пытаясь порвать путы, Квазимодо рычал, как дикий зверь, но ничего не мог поделать, а издевательства над беспомощным продожились с удвоенной силой.
Уставшая смотреть на это безобразие, я уже хотела покинуть место экзекуции, как вдруг несчастный юноша истошно закричал:
- Пить!
Однако толпа не только не унялась, но и усилила свои глумления, между тем, выполнять просьбу страдальца так никто и не подумал.
В ответ на это снова раздался грубый, злорадный хохот.
— Вот, на, пососи! — крикнул мужчина, бросив в лицо несчастного грязную тряпку, намоченную в луже.
Какая-то женщина бросила горбуну в голову камень.
— А вот тебе за то, что ты нас будишь по ночам своим адским трезвоном! — крикнула она.
— Ну что, дружок, — спросил один калека, стараясь ткнуть несчастного своим костылем. — Будешь ты теперь насылать на нас порчу с вершины соборных башен?
- Пить! - снова взревел юноша, задыхаясь.
Не выдержав, я бесцеремонно растолкала толпу негодников, с лёгкостью бабочки взлетела по ступенькам эшафота и бросилась к бедному юноше, который, увидев меня, испуганно вздрогнул, подумав, что я тоже хочу его ударить, но вместо этого, печально улыбнувшись ему, я поднесла к его губам фляжку с водой, которую страдалец начал жадно пить. Когда же он утолил жажду, почти осушив бутылку, остатками воды я умыла ему лицо. Удивлённый и восхищенный этим поступком, Квазимодо подарил мне полный благодарности взгляд, а его не большие, но удивительно глубокие зелёные глаза наполнились таким внутренним светом, что даже внешняя некрасивость юноши казалось, растворилась в нем. В тот момент он был воистину прекрасен!
В порыве глубокой признательности Квазимодо нежно поцеловал мне руку, а из его глаз полились крупные слезы. Ласково взглянув на него снова, я вместе с Джали (о существовании которой благополучно забыла) проворно сошла с эшафота.
Толпа (которая несколько минут назад была рада забросать беднягу камнями), растроганная этой сценой, восторженно зааплодировала и разразилась радостными криками.
"Этот невинный юноша не мог сделать мне плохое! Это тот демон во всем виноват!" - твёрдо решила я.
— О, будь ты проклята, цыганка, проклята, проклята! - раздался злобный голос затворницы Гудулы, но даже она не смогла сегодня испортить мне настроение. Ведь только что я получила самый драгоценный подарок в своей жизни, который мне ещё никто никогда не дарил и который несравненно дороже бриллиантов. Это - слеза за глоток воды!
Праздник жизни
Дни шли за днями, и мы с Пьером жили беззаботно и счастливо. Он стал для меня самым нежным и любящим братом, о котором можно было только мечтать. С ним мы делили кров, завтраки, обеды и ужины. Я привязалась к нему истинной сестринской любовью, на которую только была способна. К чести Пьера, нужно сказать, что он полностью сдержал свое слово и вёл со мной исключительно благородно, доблестно продолжая спать на сундуке. Хотя я прекрасно знала, что он без памяти влюблён в меня и терпеливо надеется на взаимность. Он был добр, нежен, галантен, довольно хорош собой, делал все, чтобы завоевать мое внимание, продолжая, тем не менее, оставаться для меня всего лишь старшим братом, хотя и очень любимым.
Но, к счастью для меня, Пьеру было присуще редкое, почти невероятное, для молодых людей бесстратие, заложенное, как видно, в самой его природе. Так, он мог часами сидеть со мной за одним столом на расстоянии вытянутой руки, смотреть влюбленным взглядом, но ни разу даже не дотронуться до моей ладони. Он был счастлив только тем, что находился со мной рядом. Вот за эту исключительную порядочность я любила и ценила Пьера ещё больше.
Второй его любовью после меня была Джали, он обожал её, как родного ребёнка, и это также не могло не умилять.
Хотя Пьер знал, что я не вижу в нем возлюбленного, он также знал, что я очень ценю его как поэта и артиста - и безмерно радовался этому. Стихи его я находила просто замечательными, и искренне негодовала, почему толпа его не ценит?!