Пьер, боготворивший своего бывшего учителя, говорил о нем лишь в превосходной степени - послушать Пьера, так чище, праведнее, умнее и добрее отца Клода просто невозможно найти.
Но так думал не только мой друг. Многие люди восхищались архидьяконом за его отзывчивость, аскетизм и искреннюю преданность святой католической вере. Все священники обязаны хранить целомудрие, и очень многие, действительно, свято придерживались этого обета, но были и исключения, которые ночью нежили юных прелестниц на груди и даже тайно имели от них детей, а утром надевали черные рясы, шли в церковь и с самым серьёзным видом рассказывали богобоязненным прихожанкам о тяжком грехе блуда. Все это я узнавала, естественно, из разных городских сплетен, а теперь, оглядываясь назад, я могу только повторить слова Спасителя: "Не судите, да не судимы будете"...
Но с кем-с кем, а с Клодом таких историй никогда не случалось - он избегал женщин за версту! По слухам, он не пустил в монастырь Собора даже принцессу Анну, ссылаясь на какие-то старые циркуляры. Эта история произошла несколько лет назад, но наделала столько шума, что о ней помнили до сих пор.
К слову о религии, чёрные рясы всегда пугали меня и вызывали отвращение, а монастыри казались чем-то вроде добровольных тюрем, в которых люди зачем-то сами запирают себя. Да и сама христианская вера с её цепями правил и запретов вызывала у меня неприязнь, граничащую с отвращением и ужасом. Но мэтр Клод, точно, не разделил бы моего мнения на этот счёт.
...Второй кроме религии стихией, всецело поглотившей Клода Фролло, была наука. Он знал все на свете - от поэзии до медицины, и многие умнейшие люди города, включая, как говорили, даже самого короля, приходили к нему за разговором.
...Однако даже такой важный господин не был лишен обыкновенных человеческих привязанностей, каковой являлся, к примеру, его брат Жан, который был младше Клода лет на 20. (Как выяснилось, он был уже не таким молодым, каким показался мне во время истязания бедного Квазимодо).
Безудержный, веселый, но не лишенный жестокости, Жан Фролло, являвшийся полной противоположностью своего добродетельного брата, был отчаянным повесой, пьяницей, неисправимым бездельником, только и способным клянчить у старшего брата деньги, которые немедленно спускал на выпивку и гулящих девиц (благо, Фролло-старший, принадлежавший к дворянскому сословию, был довольно состоятельным). Ни семьи, ни учёбы, ни постоянной работы у Жана не было - он просто прожигал жизнь. Хотя, к чести Жана, нужно сказать, что он был художником - довольно неплохим и даже известным. Хотя больше известен этот человек был скандальным поведением, нежели творчеством. Сам Фролло-младший считал себя гением, поэтому с легким сердцем позволял себе многочисленные выходки. Конечно, архидьякон очень переживал из-за поведения своего молодого родственника, однако все равно любил его больше всего на свете.
Не был лишен господин Фролло привязанности и к своему уродливому воспитаннику Квазимодо.
Приведенных фактов достаточно, чтобы понять, почему мэтр Клод заслужил безупречную репутацию.
Однако если одни люди обожали его и считали едва ли не святым, то другие - боялись и ненавидели и рассказывали про него всякие ужасные вещи. Конечно, обвинить отца Клода в пьянстве и прелюбодеянии не могли бы даже самые злые языки, но про него говорили ещё и не такое. Якобы этот ревностный служитель церкви, ненавидящий колдунов, сам тайно знается с нечистой силой. И что юноша Квазимодо- на самом деле - вовсе не человек, а воплотившийся дьявол, которому архидьякон-чернокнижник продал свою душу, а когда наступит его смертный час, демон Квазимодо утащит нечестивого священника с собой в ад.
Многие суеверные люди охотно верили во всю эту напраслину. И только потому, что они не видели ангельских глаз Квазимомодо -этого ни в чем не повинного, больного юноши, чья судьба была такой несправедливой. А я видела - когда он смотрел на меня у позорного столба!
Но, к несчастью, многие люди злы и глупы, поэтому, когда Клод и Квазимодо вместе появлялись на улице, собиралась толпа негодяев, которые улюлюкали и с криками: "Вот Клод с хромым!" кидали в них грязь и камни. Но гордый и величественный архидьякон, словно бы не чувствуя этих унижений, с королевским достоинством шёл дальше, не обращая внимания на бессердечных хулиганов.
***
Однако, мало-помалу, я и сама начинала верить в эти слухи о колдовстве, потому что свое сильное и внезапное увлечение этим человеком не могла объяснить какими-то иными причинами, при этом я понимала, что он и сам оказался в плену моих чар. Я отлично знала, что этот закоренелый женоненавистник и несокрушимый аскет влюбился в меня до беспамятства. Всякий раз, видя меня, он сильно бранился и прогонял с площади, но я понимала, что его глаза говорили совсем не то, что говорили его уста. Было что-то наигранное во всех этих его замечаниях, и было ясно, что думал обо мне мэтр Клод совсем не то, что говорил.