Нашей рогатой пародистке связали ножки, и Шармолю продолжил свою речь с ещё большим энтузиазмом. Казалось, этой пустой латинской тарабарщине, из которой, я, естественно, не поняла ни слова, не будет предела. Но, к счастью, прокурор, наконец заткнулся, чем доставил мне невыразимое наслаждение.
Но Пьер, знавший этот язык в совершенстве, отнюдь не разделял моих чувств.
— Ох! — вздохнул мой несчастный друг, выругавшись на Шармолю. - Грязная свинья.
При этом на лице Пьера отразилось такое отчаяние, что я поняла: все очень плохо.
Тут возле меня встал адвокат.
— Говорите кратко, — жестко обратился к нему председатель.
— Господин председатель, — печально начал адвокат. — Так как моя подзащитная созналась в своем преступлении, то мне остается сказать только одно слово. Вот текст салического закона: "Если ведьма съела человека и уличена в том, она заплатит штраф в 8000 экю, то есть штраф в 200 золотых су". Угодно ли будет суду приговорить мою клиентку к уплате штрафа?
— Текст, уже вышедший из употребления, — заметил королевский прокурор.
— Отрицаю, — не сдавался мой защитник.
Вновь забрезжила надежда.
— На голоса! — посоветовал советник. — Преступление доказано, и уже поздно.
Так что собирали голоса, не выходя из зала. Судьи подавали голос снятием шапочки, все, очевидно, банально спешили поесть. При зловещем вопросе, с которым к ним шепотом обращался председатель, видно было в полумраке, как они один за другим снимали шапочки с головы.
Я старалась смотреть то на них, то на Клода, но мои помутившиеся глаза не видели уже ничего.
Затем писец начал писать и через несколько времени передал председателю длинный пергамент.
Тогда я услыхала, как толпа задвигалась, зазвенели пики, ударяясь одна о другую, а ледяной голос стал говорить:
— Цыганка Эсмеральда, в тот день, который благоугодно будет назначить королю, нашему государю, в полдень, тебя, в рубашке, босиком, с веревкой на шее, вывезут в телеге перед главным фасадом собора Богоматери. Здесь, держа двухфунтовую восковую свечу в руках, ты всенародно покаешься, и оттуда тебя перевезут на Гревскую площадь, где тебя повесят и удавят на виселице, так же, как и твою козу. Ты заплатишь исполнителю приговора 3 лиондера в возмездие за совершенные тобой преступления, в которых ты повинилась, — колдовство, волшебство, распутство и убийство дворянина Феба де Шатопера. Прими, Господь, твою душу!
Посмотрев на Клода, я заметила, что он сложил руки, чтобы не было видно, как они дрожат.
— Проклятые живодеры! - заругался Пьер. - Дорогая, что ты с собой сделала!
- Не переживай, Пьер, все идёт хорошо, - слабым голосом ответила я. - Прощай навсегда... и прости, если сможешь.
Тут подошли охранники, чтобы увести меня в камеру смертников, я безропотно подчинилась им, вместе с ними направившись к выходу. И, пока я не скрылась из виду, несчастный Пьер смотрел на меня такими влюбленными и полными слез глазами, что это нельзя передать...
Так мы прощались взглядами... Прощались навсегда...
Ты гибель моя
Меня бросили в мрачное подземелье, откуда несчастному смертнику путь только один - на виселицу или костёр, если только он не умрет прямо тут - от горя и истощения.
Стражники ушли, закрыв за собой тяжёлую железную дверь, оставили меня одну, и я очутилась в темноте, погребенная, закопанная, замурованная. Кругом царила тьма и холод смерти. Ни одно дуновение ветерка не шевелило моих волос, ни один человеческий звук не касался моего слуха, ни один луч света не достигал моих глаз. Разбитая, раздавленная цепями, сидя возле кружки с водой и куском хлеба, на охапке соломы, в луже воды, образовавшейся из капель, стекавших со стен тюрьмы, без движения, почти без дыхания, — я чувствовала себя заживо погребенной. Клод, солнце, полдень, свобода, улицы Парижа, пляски при рукоплесканиях, сладостные мечты о возлюбленном, которые дарили мне неземное наслаждение и одновременно адскую муку; затем нападение Феба, кинжал, кровь, пытка, виселица — все это еще мелькало в моей голове, как сладкий сон, внезапно превратившийся в уродливый кошмар. Но это были уже лишь смутные и ужасные образы, терявшиеся во мраке, тихие отдаленные звуки, раздававшиеся там, наверху, на земле, и не достигавшие уже глубины, где была я заточена. Добрый Пьер, Джали, обожаемый Клод, милый дядя Анхель, суровый король Клопен, - все, кто был частью моей прежней жизни, остались далеко позади. И я их никогда больше не увижу...