Я каялась в грехах, пустяковых, конечно, говорила про обиды, ссоры и все такое... Про Клода, конечно же, я сказать не могла. Расставаясь с ним навечно, я очень боялась бросить на него хотя бы слабую тень.
Святой отец был очень добр, он говорил, чтобы я не боялась, что Бог примет меня в рай, только я должна идти к Нему с чистой душой и всех простить, даже врагов. В свою очередь, я клятвенно, на Библии, заявила, что ни в коей мере не повинна в грехе чародейства, и более того, во младенчестве была крещена в святой католической вере. Хотя я не знаю, как меня звали прежде, но ведь я раба Христова, чье имя Ему известно! Поэтому я робко попросила разрешение на причастие. К счастью, священник позволил, дав мне съесть облатку, символизирующую Тело Христово.
После принятия Таинств мне стало легче, и страх немного прошёл. Я не дрогнула даже, когда пришёл палач, чтобы надеть мне на шею веревку. Он также спросил у меня о последнем желании, и я робко попросила, чтобы мой амулет оставили мне (ведь, как известно, украшения смертников должны переходить палачу, тем более ладанка у меня очень красивая). Мой палач ответил согласием, и я очень обрадовалась. Потому что, хотя мне так и не удалось найти свою маму, я буду всегда "носить её на груди". Даже после смерти...
В довершение всех бед меня переодели в отвратительно короткую рубаху с открытыми плечами. Это был важный элемент глумления над молодыми и симпатичными смертницами, чьи тела, прежде, чем повиснуть в петле, должны были ещё послужить мужланам в толпе, доставив тем волну такого извращенного удовольствия, что даже думать стыдно...
***
...Меня вывели из темницы, связали руки и усадили в телегу. Свет дня стал так непривычен моим глазам, что я едва не ослепла. Рядом со мной сел тот добрый священник, а к моим ногам положена связанная Джали, которой была уготована моя же участь. Но это был еще не финал. Вначале меня повезли к Собору - каяться.
Повозка была запряжена породистой лошадью и окружена всадниками в красивых лиловых мундирах с белыми крестами. Приставы расчищали дорогу ударами булавы. Около повозки ехали члены суда, которых можно было узнать по черному одеянию и по неловкой посадке на лошадях.
Во главе их ехал мой заклятый враг - Жак Шармолю. Впрочем, я должна сегодня простить всех- и его, и Феба, и Фалурдель, и тех злобных девчонок из богатого дома, и даже вредную затворницу Гудулу из Крысиной норы... Должно быть, она будет рада моей смерти.
Чтобы не думать об этих людях, я переключила мысли на тех, кто мне дорог и кого люблю: милого Клода, Пьера, дядю Анхеля, Клопена... и даже некрасивого, но такого доброго Квазимодо, которого я видела лишь дважды и который заплатил мне слезой за глоток воды. Такое не забывают... Я сердечно молила Бога, чтобы у них все было хорошо, когда меня не станет. И, конечно же, отдельная молитва была посвящена моей маме, которую я так и не узнала, но уже полюбила. Может, и хорошо, что мы не встретились? Ей не придётся из-за меня страдать...
Телега везла меня к месту покаяния, уже собралась огромная толпа зевак, желающих посмотреть, как будут вешать колдунью. Люди стояли у окон и даже на крышах домов. Я поймала себя на мысли, что им видны мои голые ноги, и я стыдливо старалась спрятать их. Позорная рубашка предательски сползала с плеч, и я вынуждена была поддерживать ее зубами. Даже в такой момент я страдала от мысли, что чужие мужики видят меня полунагой.
Впрочем, в тот момент все, кроме стыдливости, притупилось во мне под гнетом вновь пришедшего отчаяния. Тело мое поддавалось толчкам тележки, как мертвое. Взгляд застыл, а на ресницах повисла слеза, казавшаяся замерзшей.
Толпа казалась мне грязной и серой. Отвратительный шум стоял над этим сборищем желтых платков и растрепанных волос. Смеха больше было, чем разговоров; женщин больше, чем мужчин.
Повозка въехала на площадку перед Собором и перед средними вратами она остановилась. Сопровождавшие ее выстроились в 2 ряда по бокам. Толпа смолкла. Среди этого торжественного молчания врата отворились как бы сами собой и петли их заскрипели. Тогда открылась мрачная внутренность храма, обтянутая черным, освещенная несколькими свечами на алтаре, открылась, как мрачная пещера, среди блеска освещенной дневным светом площади. В самой глубине виднелся громадный серебряный крест на черной ниспадающей завесе. Церковь была пуста. Кое-где только виднелись головы священников на хорах, и в то время, как двери открылись, из церкви донеслось громкое, мрачное, однообразное пение псалмов, которые я не понимала, потому что читались они на латыни. Понимала лишь одно: это панихида по мне...