Моя мысль и взгляд устремились в мрачную внутренность храма... Что или кого я там хотела увидеть? Я точно знала, кого... И мои губы трепетно произнесли его имя... Бесценное имя, принадлежащее тому, за кого я умирала, и кого больше никогда не увижу...
Мне развязали руки, сняли с тележки и заставили пройти босиком по мостовой до ступеней паперти. Веревка, надетая на мою шею, ползла за мной, точно змея.
Пение в церкви умолкло. Большой крест и ряд свечей зашевелились в тени. Послышались удары алебард о землю, и длинная процессия священников и дьяконов в ризах с пением псалмов двинулась ко мне. Тут мой взгляд остановился на том, кто шел первым после несшего крест и... Я громко и радостно вскрикнула. Потому что там, среди почтенных служителей Бога, я увидела его, своего друга, своего господина, свое второе "я", своего Клода!
— О, Господи! Как Ты милостив ко мне! - прошептала я в неизреченном восторге.
Это был, действительно, мой возлюбленный. Прекрасный и величественный, словно Ангел, сошедший с неба, он выразительно читал какой-то псалом, и, не понимая ни слова, я заслушивалась его голосом.
В ту минуту, выйдя на свет под стрельчатый портал, в серебряной ризе с черным крестом, Клод был так бледен, что его можно было принять за одного из мраморных епископов, сошедшего с могильного памятника, чтобы встретить у порога смерти меня, которая шла умирать, чтобы он мог жить...
Увидев любимого, я перестала что-либо замечать. Я не заметила, как мне сунули в руку зажженную свечу из желтого воска. Я не слышала прочтенного секретарем суда обвинительного акта. Когда мне велели сказать "аминь", я послушалась. Но я встрепенулась, когда Клод отделился от своих спутников и подошел ко мне один.
Тогда кровь бросилась мне в голову, и в застывшей душе проснулась стихия любви.
Возлюбленный медленно приблизился ко мне. А я поймала себя на мысли, что готова провалиться сквозь землю, стоя перед ним в таком непотребном виде. Это вогнало меня в краску.
Он сказал громко:
— Девушка, просила ли ты прощения у Бога за свои грехи?
- Да, святой отец! - не менее громко ответила я специально для толпы.
Даже в такой момент мы играли свои роли...
Он наклонился к моему уху и прошептал с мольбой в голосе (а зрители думали, что он выслушивает мою исповедь):
— Милая, пожалуйста...уйдём отсюда! Я еще могу спасти тебя!
Я отрицательно покачала головой:
— Мы обязательно будем вместе, любовь моя, но только не в этой жизни. Не удерживай меня и не горюй обо мне.
— О, ты неумолима!
- Не лишай меня последней твёрдости, не смущай мои чувства, - улыбнулась я горькой улыбкой. - Лучше подкрепи меня молитвой, проводи меня до рая и не забудь сделать то, что я велела... Обещаешь?
Тяжело вздохнув, Клод промолвил:
- Ты безжалостна не только к себе, но и ко мне.
- Ты принадлежишь не мне, а Богу, к Которому я сейчас иду. Это наша судьба. Будь сильным, прошу тебя. Ради всех святых!
Как видно, исчерпав силу убеждения и не найдя, что ответить, мой бедный возлюбленный промолчал, машинально поднял голову, и тут на его лице отразился неописуемый ужас, как будто он увидел призрака или самого дьявола. Клод пошатнулся, провел по глазам рукой и сказал чуть слышно:
- Нет... Не может быть...
Я с изумлением и страхом смотрела на него, думая, не сошёл ли он с ума.
Но тут Клод заставил себя прочитать надо мной какую-то непонятную молитву, после которой что-то запели священники, а толпа опустилась на колени. Я ничего не понимала, вся служба шла на латыни и, видимо, отчасти на греческом, а я, к сожалению, знала только французский, цыганский, и немного испанский. Да и знать о данном богослужении я вряд ли что-то могла - ведь не каждый день по тебе справляют панихиды.
Толпа подхватила молитвенное пение.
— Аминь, — торжественно произнес мой возлюбленный, и я поняла, что это последнее слово...
Усилием воли он отвернулся от меня, голова его склонилась на грудь, руки скрестились, и он присоединился к процессии. Священники, крест и свечи — все исчезло в темных воротах церкви.
Провожая его взглядом, я поняла, что потеряла его навсегда. Это был мой выбор... Верный ли? Я, думаю, да... Прощай, Клод...
Церковный хор завершал молитвы, а удаляющиеся удары алебард стражников, медленно замиравшие среди колонн на хорах, звучали как удары часов, отбивающих мой последний час.
Двери Собора остались открытыми, и была видна внутренность храма, пустая, мрачная, траурная, безмолвная, которая поглотила того, кто был для меня счастьем и светом.