Я окаменела и не трогалась с места. Все молитвы вылетели из головы, а душу заполнила чёрная боль утраты... Жизни и Клода. Впрочем, не одно ли это и тоже? Ведь он сам был моей жизнью... Только что я лишилась его, а через какую-то четверть часа лишусь и жизни... Сейчас меня посадят в телегу, повезут на Гревскую площадь, чтобы удавить веревкой. Наверное, будет очень больно; наверное, я буду долго задыхаться прежде, чем мое сердце остановится... А моя душа устремится в неведомый мир... Какой я стану после смерти? Той же или совершенно другой? И не разучусь ли я любить Клода? А, может, забуду его... или... исчезну совсем?
Мне стало невыразимо жутко, хотелось кричать, но крик не вырывался, а застрял где-то в груди... Господи, зачем Ты меня оставил?!
И вот настала пора снова забираться в телегу и ехать к виселице, в последний путь, но пока мне вновь связывали руки, я подняла голову, чтобы посмотреть на дома и сообразила, что прямо передо мной дом Флёр-де-Лис, где меня когда-то так жестоко оскорбили... А на балконе... Я невольно испустила истошный крик ужаса! На балконе стоял Феб, живой и здоровый! Я думала, почудилось, закрыла глаза, снова открыла их, но призрак не исчезал... Потому что это был вовсе не призрак! Это был Феб, такой красивый, живой, весь из себя, с пером на шляпе, шпагой на бедре! Да ещё и с невестой под боком, которую он, не стыдясь, лапал чуть ниже талии, а она крепко прижималась к нему!
Это было уже слишком, и я потеряла самообладание!
— Феб!!! — закричала я в исступлении. - Это ты надел петлю на мою шею!!!
Тут "воскресший" скривил такую рожу, что невозможно передать словами, а очаровательная Флер испепелила его голубоглазым взором. Это была немая сцена, и я дико расхохоталась:
—Иди сюда, демон, я обличу тебя перед всеми!!!
Но голубки в страхе упорхнули с балкона в свою комнату. Страшно подумать, какую головомойку бог солнца получил там от своей белой лилии. Наверное, сам уже был не рад, что воскрес!
Только тут я поняла, что именно так испугало моего любимого! Он увидел на балконе мерзавца Феба, которого столько времени считал своей жертвой, и подумал, что сходит с ума! А я! Я пошла на казнь вместо Клода, чтобы спасти его от виселицы, наплела на себя невесть чего, подставила себя, да ещё и Джали, бедненькую! А теперь оказывается, мы с ним оба ни в чем не виноваты, и нам всё врали!
Что вполне естественно, умирать мне резко расхотелось, и я решила бороться за себя во что бы то ни стало!
- Видите?! - закричала я, обращаясь к людям. - Я не убивала его!!! Я ничего не делала! Он живой!!! Я ни в чем не виновата!!!
Толпа недоуменно загудела.
Не помня себя от ярости, я крикнула прокурору:
- Шармолю, сукин сын! Зачем ты мне врал?! Шатопер живой! Я не буду умирать!
Но и он просто так не сдавался.
— Снесите ее в телегу, — холодно распорядился Шармолю. — Пора кончать!
Кажется, спасения нет!.. И почему я только что не пошла с Клодом, когда он звал? Но сейчас все слишком поздно. Его нет...
Вдруг, когда помощники палача собирались исполнить приказание Шармолю, откуда ни возьмись, появился Квазимодо, и, обхватив веревку руками и ногами, скользнул по ней, как дождевая капля скользит по стеклу, с проворством кошки подбежал к двум палачам, ударил каждого из них кулаком, схватил одной рукой меня, как ребенок хватает куклу, и бросился в храм, восклицая громким голосом:
— Убежище!
Все это произошло с быстротой молнии.
— Убежище! Убежище! — заревела толпа, и рукоплескания десяти тысяч рук заставили заблистать радостью и гордостью зелёные глаза Квазимодо.
Я счастливо улыбнулась этому храброму юноше, забыв о его уродстве.
Шармолю распахнул рот от изумления, так же как и палачи, и стража. Действительно, в стенах Собора я была неприкосновенна. Собор пользовался правом убежища. Закон человеческий терял всякую силу за порогом церковных дверей.
Квазимодо остановился в дверях. Его большие ноги, казалось, вросли в пол, как тяжелые римские колонны. Его мохнатая голова уходила в плечи, как голова льва. Он держал меня, словно кусок белой ткани, но его грубые руки прикасались ко мне нежно, как к цветку, который он боялся смять. Временами мой герой боялся дохнуть на меня, а потом прижимал к своей груди, как сокровище, как мать - ребенка.
Его взор опускался на меня с выражением нежности, горя и жалости и подымался, метая молнии. Женщины смеялись и плакали, толпа дрожала от энтузиазма, потому что в эту минуту Квазимодо сиял своеобразной красотой. Он, этот сирота-найденыш, этот отверженец, чувствовал себя мощным и сильным. Он гордо смотрел на это изгнавшее его общество, над которым он теперь властвовал, на правосудие, правосудие людское, у которого он вырвал жертву, на всех этих зверей, оставшихся ни с чем, на приставов, судей, палачей, на всю эту вражескую силу, которую он, ничтожный, сломил с помощью Божьей!