Трогательно было это покровительство калеки мне, несчастной смертнице! Этот момент тронул всех.
Отважный юноша ушёл со мной в храм и, поднявшись по галерее французских королей, держал меня на руках и кричал: "Убежище!" Снова раздались рукоплескания толпы. Пробежав галерею, он вновь пропал и снова показался на более высокой галерее и снова кричал, приветствуемый рукоплесканиями: "Убежище!" Наконец он показался в третий раз на колокольне, с торжеством показал толпе меня спасенную и громовым голосом, — голосом, который так редко слышали другие и которого сам он, наверное, ещё никогда не слыхал, трижды прокричал исступленно:
— Убежище! Убежище! Убежище!
— Убежище! Убежище!— кричал, с своей стороны, народ, эти громкие возгласы сотрясали площадь, и все были счастливы, как в Пасху. В какой-то мере, так оно и было. У меня совершилась моя личная Пасха! В шаге от смерти!..
Под покровительством Мадонны
Итак, попав в Собор Парижской Богоматери, я получила неприкосновенность от палачей. Я оказалась как бы под незримым покровительством Мадонны, истинной Хозяйки этого святого места, и покушающиеся на мою жизнь были бессильны. Любой смертник (будь то самый отъявленный бандит), оказавшийся в церкви, становился священным. Но стоило ему покинуть стены храма - он сразу попадал в руки палачей, так что осужденный рисковал просидеть в своём убежище до самой старости.
Похоже, эта же доля ждала и меня, но в те минуты я, естественно, об этом не думала, и была счастлива своему нежданному спасению.
Когда всклокоченный и задыхающийся Квазимодо опустил меня в одной из келий, то первым делом начал развязывать веревку, до боли натершую мне руки, я ощутила прилив бесконечной благодарности.
— Спасибо тебе! - улыбнулась я, нежно взглянув на юношу и с наслаждением потирая освобожденные от верёвки руки.
- Погоди! Это ещё не все! - торжественно произнес он и быстро удалился.
Я была удивлена.
Через несколько минут Квазимодо вернулся и опустил к моим ногам узел. Это была одежда, видимо, положенная для меня на паперть добрыми женщинами. Только тут я вспомнила про свою неприличную рубаху и покраснела до корней волос.
Сообразительный юноша без слов угадал мои чувства. Он закрыл глаза рукою и опять вышел, медленными шагами.
Я поторопилась одеться. В узле оказались белое платье и белое покрывало — одежда послушницы.
Едва я оделась, как вернулся мой спаситель. Он нес корзину и тюфяк. В корзине был хлеб, бутылка вина и еще кое-какая провизия. Он поставил корзину и сказал:
— Это твой обед. — Затем, постлав на пол тюфяк, прибавил: — А это - постель.
Я догадалась, что этот добрый звонарь принес мне собственный обед и собственную постель. Я подняла глаза, чтобы поблагодарить его, но глубокое чувство признательности сковало мои уста, и я не могла выговорить ни слова.
К несчастью, Квазимодо истолковал это по-своему и горесно проговорил:
— Я тебя пугаю. Я безобразен, не правда ли? Не смотри на меня. Слушай меня только. Днем ты будешь оставаться тут; ночью можешь гулять по всей церкви. Но из церкви не выходи ни днем, ни ночью. А то погибнешь. Тебя убьют. А я умру.
Тронутая до слез, я подняла голову, чтобы ответить и возразить на замечание о его уродстве, но юноша уже исчез.
"Неужели он так любит меня?" - с горечью подумала я.
Оставшись одна, я осмотрела свою келью. Это была комната примерно в 6 квадратных футов, с маленьким окном и с дверью, выходившею на слегка покатую крышу из плоских кирпичей. Несколько водосточных труб с изображениями животных точно заглядывали в мое окошечко. Под крышей виднелись верхушки тысяч труб, несших в мою сторону дым чуть ли не всех печей Парижа. Грустный вид для бедной безродной цыганки, приговоренной к смерти, для одинокого создания без родины, без семьи, без очага!
В ту минуту, когда я особенно сильно почувствовала свое одиночество, чья-то мохнатая бородатая голова скользнула по моим рукам и коленям. Я вздрогнула: все пугало меня теперь. Но это была моя бедная козочка, моя Джали, которая последовала за мною и теперь нежно терлась у моих ног, щедро расточая свои ласки. Я покрыла ее поцелуями.
— О, Джали! Сестричка моя!— говорила я. — Я забыла о тебе! Но ты все время помнила обо мне! О, какая же я свинья!
И я заплакала, как будто невидимая рука сняла тяжесть, так долго угнетавшую мое сердце. Вместе с этими слезами растворялось все самое жгучее, все самое горькое, что было в моей душе.