- Может, и так, - согласился Клод. - При всех своих недостатках он был добрый в глубине души.
- Я знаю, - поддержала я. - Хоть я, к несчастью, и не успела узнать его лучше, но он твой любимый брат - и он не мог быть по-настоящему злым... Запутавшимся, но не злым...
Возникла тяжёлая пауза.
- Неужели ты все это прочитал? - поразилась я, снова переведя взгляд на шкаф, в котором находилось огромное количество разных томов.
- Говоря по правде, я прочитал гораздо больше, - скромно заметил Клод.
- Ты мудрый, как Соломон! - восхитилась я.
- Благодарю, моя Агнесса. Как я тебе говорил, наука была моей истинной страстью...
- О, расскажи! Мне так любопытно об этом узнать!
Клод начал свой рассказ:
- Мои родители со дня моего рождения предназначили меня к духовному званию. Читать учили по-латыни, и очень рано привили мне привычку держать глаза опущенными и говорить тихим голосом. Совсем еще маленьким я был отдан отцом в коллеж Торши, в квартале Университета. Там я и вырос над молитвенником и словарем.
Впрочем, я и от природы был ребенком серьезным, тихим и задумчивым. Я отлично учился, быстро запоминал, никогда не шумел, не участвовал в разных забавах и драках, не знал, что такое давать пощечины и вырывать волосы.
Зато я был самым ревностным посетителем всех больших и малых учебных заведений улицы Сен-Жан де Бове. Начиная свою лекцию канонического права в школе Сен-Вандрже-зиль, аббат Сен-Пьер де Валь всегда видел, как я, вооруженный пером и чернильницей, готовился записывать слова лектора в лежавшую у меня на коленях тетрадь, для чего зимою я должен был отогревать дыханием окоченевшие от холода пальцы. На лекции мессира Миль-Дилье, читавшего по понедельникам в школе Шеф-Сен-Дени, я, весь запыхавшись, прибегал первым. Ни разу не случалось, чтобы я не поспел туда к тому моменту, когда растворялись двери школы. Благодаря этому уже в 16 лет я смело мог бы потягаться в мистической теологии с любым из отцов церкви, в канонической — с любым из членов соборов, а в схоластической — с кем угодно из докторов Сорбонны.
Изучив до тонкости богословие, я с жадностью набросился на различные научные сочинения великих людей - королей и епископов.
Переварив эти сочинения, я ухватился за медицину и за свободные искусства. Я изучил науку о целебных растениях и о составлении мазей, основательно ознакомился с различными способами лечения лихорадок, ушибов, нарывов, ран и тому подобного. Знаменитый Жак д'Эпар охотно выдал мне диплом врача, Ришар Гелен – диплом хирурга. С тем же успехом я прошел и все ученые степени в изящных науках: лиценциата, магистра и доктора. Я изучил языки: латынь, греческий и древнееврейский — тройную святыню, мало кого привлекавшую. Меня пожирала горячка знания, и я накапливал его с ненасытностью скряги. В 18 лет я уже прошел все 4 факультета - философии, юриспруденции, богословия и медицины. Казалось, я видел в жизни только одну цель: знание.
А потом погибли родители, и мы с Жаном остались одни. Я пытался воспитать его хорошим человеком, но ещё в школе он стал отчаянным лентяем и хулиганом. Постоянно затевал драки и скандалы, мне на него непрестанно жаловались, и Жан опозорил фамилию Фролло. В институте дела были ничуть не лучше, а даже ещё хуже. Мой брат связался с дурной компанией, много пил и безбожно развратничал. В конце концов, его отчислили из университета, несмотря на то, что я стал уже влиятельным человеком в городе. Я сильно злился на Жана, повторял ему, что он плохо закончит, а он только смеялся... К сожалению, так и случилось... Но на самом деле я злился на себя... за то, что бессилен уберечь его от соблазнов мира...
Клод умолк.
- Получается, до встречи со мной ты был вовсе не так счастлив, как пытался уверить?
- Да, я был несчастлив... Опечаленный таким поведением брата, я с еще большей страстью бросался в объятия науки, набирался большей и большей учености и, сообразно с этим, становился все более суровым священником и все более печальным человеком.
Я уже в молодости прошел почти весь круг положительных официальных, дозволенных законом знаний. Теперь мне ничего более не оставалось, как перейти через границу этих знаний и искать другой пищи для утоления своего ненасытного духовного голода.
Я поглотил всю стряпню тех 4 громадных кухонь, которые называются университетскими факультетами, и пресытился ими раньше, чем успел насытиться. Тогда я стал проникать дальше и глубже и рваться за пределы этой ограниченной, строго замкнутой самой в себе, чисто материальной науки. Рискуя своей душою, я забрался в таинственную пещеру запретного знания и уселся за ту мистическую трапезу алхимиков, астрологов, герметиков, на верхнем конце которой в былые века сидели Авероэс, Гильом Парижский и Николай Фламель, а другой, освещенный семисвечником, терялся в дверях Востока, где за ним виднелись тени Соломона, Пифагора и Зороастра... Таким образом, я всерьёз увлёкся алхимией... Начал поиски философского камня, который превращает любой металл в золото и источает эликсир жизни...