Тогда я в бешенстве сжал тебя в своих объятиях и захохотал, как безумный: "Ну да, я убийца! А все-таки ты будешь моей. Ты не захотела, чтобы я был твоим рабом, так я буду твоим господином. Но ты будешь моей. У меня есть убежище, куда я поведу тебя. И ты пойдешь за мной, — да, ты волей-неволей пойдешь за мной, иначе я тебя выдам! Выбирай, красавица, между смертью и мной. Да, ты будешь принадлежать священнику, отступнику, убийце! И сегодня же ночью, слышишь? Ну, смотри веселей! Поцелуй меня, дурочка! Выбирай — могила или мое ложе!"
Я сходил с ума от злости и нечистых желаний. Я не переставал покрывать тебя бешеными поцелуями.
"Не кусай меня, чудовище! — кричала ты. — Гнусный, отвратительный монах! Оставь меня! Я вырву твои гадкие седые волосы и брошу их тебе в лицо!"
- Боже, это все ужасно!.. И, правда, за последние месяцы волосы у тебя совсем поседели, - грустно заметила я, нежно гладя его волосы. - Но это не беда. Беда, что ты из-за меня столько выстрадал! Но я больше никогда не причиню тебе боли, жизнь моя! Никогда!
С этими словами я целовала возлюбленного, а он нежно прижимал меня к себе...
- Милая, добрая моя девочка! Этот сон был таким страшным... Я то краснел, то бледнел, наконец выпустил тебя из своих объятий и мрачно взглянул на тебя.
Ты подумала, что победила, и продолжала: "Я тебе сказала, что принадлежу Фебу, люблю Феба, что Феб красив. А ты, поп, ты стар, ты безобразен. Уходи прочь от меня!"
Я дико вскрикнул, как преступник, которого прижгли раскаленным железом: "Так умри же!" Ты кинулась бежать, но я догнал тебя, встряхнул, бросил на землю и быстро зашагал к Роландовой башне, волоча тебя за руки за собой по камням. Подойдя к башне, я еще раз спросил: "Последний раз — согласна ты быть моей или нет?" Ты снова отказалась, и я сдал тебя Гудуле, не зная, что это твоя мама. "Держи хорошенько, — приказал я ей.— Это беглая цыганка, смотри, не выпусти ее, пока я не приведу солдат. Ты увидишь, как ее повесят".
Я побежал за стражей, чтобы предать тебя на казнь...
- Правильно сделал! - живо поддержала я. - Я бы и сама с радостью удавила бы такую стерву!
Клод нежно погладил мои волосы и, тяжело вздохнув, продолжал:
- Я послал к тебе солдат (одним из которых был твой ненаглядный Феб), а сам поспешил к Собору. Я забрался на самую высокую колокольню, чтобы лучше видеть твою казнь. И вот я увидел, что эти варвары тащат тебя к виселице, а твоя мама бежит за ними, пытаясь тебя защитить. Наконец, когда палач стал забираться по лестнице эшафота, твоя мама отчаянно бросилась на него. Ее грубо оттолкнули, и голова ее грузно ударилась о мостовую. Ее подняли, но она упала снова. Она была мертва.
Палач, не выпустивший тебя из рук, стал взбираться по лестнице.
При словах о смерти мамы я вздрогнула всем телом, а Клод продолжал:
-Устремив взгляд на город, я опирался грудью на ту из сторон балюстрады, которая выходила к мосту Богоматери.
Утро было чудесным, вставало солнце, и пели птицы. Но я ничего этого не видел и не слышал. Для меня уже не существовало ни утра, ни птиц, ни цветов. Я видел только твою смерть.
Гнусный палач нес на плече тебя— всю в белом. На твою шею была накинута петля. Палач дошел до последней ступени. Здесь он стал затягивать узел.
В эту минуту я, чтобы лучше видеть, стал на колени на балюстраду.
Вдруг палач резким движением ноги оттолкнул лестницу, и я увидел, как на конце веревки, в 2 саженях над мостовой, закачалось твое тело, и тебе на плечи вскочил палач, чтобы ты скорее умерла. Веревка несколько раз перекрутилась в воздухе, и я увидал, как по твоему телу пробежали страшные судороги. Я смотрел на тебя и твоего убийцу, — на паука и муху.
В этот страшный момент из моей груди вырвался страшный смех — сатанинский, нечеловеческий... Я обезумел... И я не видел позади себя Квазимодо, который тоже любил тебя и который видел твою казнь. Догадавшись, что именно я стал виновником твоей гибели, своими могучими руками он толкнул меня сзади в пропасть...
"Проклятие!" — вскрикнул я и полетел вниз.
Водосток, над которым я стоял, приостановил мое падение. Я в отчаянии схватился за него руками, и в то мгновение, как я открыл рот, чтобы закричать вторично, я увидал высунувшееся из-за балюстрады страшное лицо Квазимодо, дышавшее мщением. Тогда я умолк.
Подо мной зияла пропасть. До мостовой было более 200 футов.