В этом ужасном положении я не произнес ни слова, не издал ни единого стона. Я только извивался, держась за водосток и употребляя неимоверные усилия, чтобы снова подняться на балюстраду. Но руки скользили по граниту, ноги напрасно царапали почерневшую стену, ища, за что зацепиться... Презренный! Я хотел жить без тебя и цеплялся за жалкое существование!
Я старался удержаться на откосе. Но имел дело не с отвесной стеной, а со стеной, убегавшей из-под ног.
Стоило Квазимодо только протянуть руку, и он мог бы вытащить меня из пропасти, но он даже не смотрел на меня. Он смотрел на площадь. Он смотрел на виселицу. Он смотрел на тебя, и слезы обильным потоком лились у него из глаз.
Я между тем тяжело переводил дух. С моего лба пот катился градом, ногти пятнили кровью камень, колени обдирались о стену. Я чувствовал, как моя сутана, зацепившаяся за трубу, трещала и рвалась при каждом моем усилии. К довершению несчастий, труба оканчивалась свинцовым желобом, гнувшимся под тяжестью моего тела. Я чувствовал, что желоб медленно сгибается, и сознавал, что, как только мои руки откажутся служить мне, как только сутана разорвется, а свинец согнется, мне придется упасть, и ужас леденил меня до мозга костей. Иногда я с помутившимися мыслями поглядывал на подобие узенькой площадки, которую футах в 10 пониже образовало какое-то архитектурное украшение, и от всей своей измученной души молил небо дать мне окончить жизнь на этом пространстве в 2 квадратных фута, хотя бы мне пришлось пробыть на нем 100 лет. Один раз я взглянул вниз — на площадь, в пропасть. Когда я поднял голову, глаза мои были закрыты и волосы стояли дыбом.
Между мной и Квазимодо возникло пугающее молчание. Пока я мучился в нескольких шагах от него, он плакал, глядя на проклятую Гревскую площадь.
Видя, что все мои усилия только колеблют мою ненадежную опору, я решил больше не шевелиться. Я обхватил водосток, едва переводя дух, не шевелясь, без всякого другого движения, кроме судорожного сокращения мускулов живота, которое испытываешь во сне, когда кажется, что падаешь. Однако почва мало-помалу начинала уходить из-под меня; пальцы скользили по трубе. Я все более и более чувствовал увеличивавшуюся слабость рук и тяжесть своего тела. Свинцовая труба, поддерживавшая меня, с каждой минутой все больше сгибалась, наклоняясь к бездне.
Я видел под собой ужасное зрелище: кровлю церкви Сен-Жан ле Рон, которая казалась маленькой, как пополам согнутая карта. Я смотрел поочередно на все бесстрастные изваяния, украшавшие башни и висевшие, как я, над бездной, но не испытывавшие ни ужаса за себя, ни жалости ко мне. Все вокруг было из камня: перед глазами — чудовища с раскрытыми пастями, внизу, в глубине, — мостовая, над головой — плачущий Квазимодо.
На площадке перед Собором собралось несколько любопытных, преспокойно рассуждавших, какой безумец нашел себе такую странную забаву. Я слышал, как они говорили, — звук их голосов ясно долетал до меня: "Да он себе сломает шею!"
Квазимодо плакал.
Наконец, полный бешенства и ужаса, я понял, что все бесполезно. Однако я собрал остаток своих сил для последнего усилия. Я привстал на желобе, оттолкнулся от стены коленями, зацепился руками за щель в камнях и успел вскарабкаться приблизительно на один фут.
Но от этого резкого движения свинцовая труба вдруг согнулась крючком. В ту же минуту сутана разорвалась сверху донизу. Тогда, чувствуя, что у меня нет уже опоры снизу, что меня поддерживают только немеющие руки, я закрыл глаза и выпустил из рук желоб. Я упал.
Квазимодо смотрел, как я падаю.
Падение с такой высоты редко бывает совершенно отвесным. Полетев в пространство, я сначала падал головой вниз с распростертыми руками, затем несколько раз перевернулся в воздухе. Ветер отнес меня на крышу одного из домов, о которую я ударился. Однако я был еще жив, когда упал на эту крышу, и еще пытался удержаться за конек ногтями. Но плоскость была слишком поката, и у меня не хватило сил. Я быстро покатился с крыши, как оторвавшаяся черепица, и грохнулся о мостовую. Тут я уже не шевелился.
В это время твоё тело покинула жизнь, мы с тобой погибли в одну минуту, и Квазимодо, глядя на наши изувеченные трупы, в отчаянии произнес: "Вот все, что я любил!"
Рассказ Клода сильно испугал меня, но я не подала вида.
- Дорогой, я была бы счастлива умереть с тобой в одну минуту, но не сейчас и не таким образом. Твой сон очень страшен, но в нем нет ни слова правды, он лжив и нелеп от первого до последнего момента. Это не могли быть мы с Квазимодо! Совершенно точно, это были ужасные демоны, которые мучили тебя, притворяясь нами. Ты же знаешь, что я боготворю тебя и тобой дышу, а Феба ненавижу и презираю. Квазимодо и Жан никогда бы не вздумали убить друг друга, потому что они вместе выросли, как братья. Тем более, Квазимодо никогда не убил бы тебя - мы оба рады за тебя умереть... Так что поскорее забудь это дьявольское наваждение!