...Разумеется, после такого кошмара мы уже не могли уснуть. Изо всех сил я пыталась отвлечь Клода хорошими разговорами, а поутру он, как обычно, отправился в храм. Но на меня саму этот ужасный сон произвёл неизгладимое впечатление. Особенно меня пугала ужасная и медленная смерть моего возлюбленного, которую он ощутил всем своим существом. Быть может, это Господь наказал его таким наваждением, потому что мы пали?..
Розы и кровь
Едва ли в мире могли бы найтись два других человеческих сердца, которые так же разрывались бы от любви и счастья, как наши. Мы с Клодом не только безмерно любили, но и уважали, и окружали заботой друг друга.
Каждое утро он уходил в Собор, а я оставалась одна, вернее, с Сириусом, но от безделья отнюдь не страдала. Я делала работу по дому, готовила, а так же увлеченно читала книги, которые попросила у Клода. И, конечно же, с удовольствием играла с Сириусом, который, в известной степени, заменил мне Джали, по-прежнему жившую в моем сердце.
Хотя дни мои были достаточно заняты, но долгие часы без любимого немилосердно терзали меня тоской и казались бесконечными. К моему огорчению, заниматься покупкой продуктов на рынке мне мешало незавидное положение беглой преступницы, поэтому эта работа легла на Клода. Как-то раз он был вынужден принести для нас пищу из церковной трапезной, что вызвало во мне определенное чувство неловкости. Часто он не забывал баловать меня лакомствами, которых я была лишена в детстве. Кроме огненной страсти Клод, несомненно, испытывал ко мне некое подобие отеческой любви, хотя мне меньше всего хотелось, чтобы он видел во мне ребёнка, а не взрослую женщину. Впрочем, в известной степени, мы оба чувствовали себя детьми - беззаботными, бесконечно счастливыми, спрятавшимися от всего мира... Мы были подобны мореплавателям, которые сбились с пути, оказались на необитаемом острове, где нас никто не видит и никто о нас не знает. Этот элемент тайны и приключения дарил нам особое чувство ранее не знакомой радости.
Всякий раз вечером я не могла дождаться его возвращения, а он обычно приходил довольно поздно. После чего мы ужинали и мило беседовали на разные темы. Никакой пропасти, которая так пугала меня вначале, не было, и нам никогда не было скучно вместе. Например, я могла обсудить с Клодом прочитанную книгу; он мне - поведать о событиях в городе, ведь я не могла выходить на улицу и ничего не знала... Да мало ли о чем еще мы могли говорить! Клод оказался человеком с большим чувством юмора, мог пошутить и посмеяться... О, кто в эти минуты узнал бы в нем сурового блюстителя душ, архидьякона Жозасского?! Наверное, даже родной брат не узнал бы, не то что богобоязненные прихожане...
И, конечно, мы не могли дождаться ночи, чтобы толкнуть друг друга в огненную бездну запретной любви и отчаянной страсти... Однако, несмотря на всю полноту любви, мы по-прежнему оставались друг для друга восхитительными неземными созданиями, не разгаданными до конца. Наверное, в этом и есть одно из отличий истинной любви от плотской страсти. А перед тем, как уснуть, мы уносились в блаженные мечты о том, как у нас будет все чудесно, когда мы добьёмся моего оправдания, выкупим у епископа Парижского поместье Тиршап, где будем жить безмятежно и счастливо, даря друг другу безграничную любовь! Разумеется, понимала я, Клод не сможет жить со мной там все время, а лишь навещать иногда... Такова участь всех тайных фавориток влиятельных мужчин, (да и не только влиятельных)... Как, впрочем, и косые взгляды, и пересуды за спиной. Но меня не волновала подобная ерунда, ведь мы будем так счастливы и больше никогда не расстанемся! А за счастье, как известно, нужно платить. Только бы мама меня простила, когда все узнает! А она не сможет не простить, потому что вымаливала меня 15 лет... И каждую ночь, засыпая, я тонула в счастливых грезах...
***
Но, как известно, у роз есть шипы, в нашем случае они были просто огромными, и ранили наши души и заставляли их истекать кровью.
Ведь наша искреняя вера в Бога никуда не делась, как и острая память о нарушенных обетах. Конечно, мы друг с другом об этом не говорили, во избежание новых душевных ран, но каждый из нас чувствовал боль другого даже без слов.
Часто, когда Клод уходил в Собор, а я, оставаясь наедине с собой, как нельзя более остро осознавала всю чудовищность нашего положения. Я с ужасом воображала, что прямо сейчас он проводит богослужение, отпускает кому-то грехи... Этими же устами, которыми он целовал меня и горячо шептал о любви, он сейчас возносит молитвы... А руками, которыми ласкал меня под покровом ночи, совершает Евхаристию!.. Эти мысли приводили меня в такой леденящий ужас, что я была готова растерзать себя собственными руками! В изнеможении я падала на ложе, которое хранило ещё тепло его тела и запах волос, и молила Мадонну простить нас, если это вообще возможно. А ещё лучше - убить меня...