Ведь это я во всем виновата! Танцевала на площади возле его храма! В этих ужасных коротких платьях, с распущенными волосами... Ведь я была уже не ребёнок, и понимала, что делаю! Это правда, мне нравилось чувствовать себя звездой и будоражить сердца мужчин. Мне нравилось флиртовать, пленять, восхищать, оставаясь при этом холодной, как зимнее утро. Я без колебаний завлекла в свои сети невинного Клода. Почему я не ушла с площади, когда он с руганью прогонял меня оттуда? Да потому что мне нравилась его тайная страсть, так незаметно ставшая нашей общей. Но разве я думала, что это зайдёт так далеко, что он в отчаянии попытается погубить меня физически, но не сможет, а вместо этого приведёт в свой дом, сделает своей любовницей и - тем самым - предаст Бога?!
Раньше, когда Клод смотрел на меня, находясь среди других зрителей или с башенки, или из окна Собора, Бог, как и все христианство, был для меня пустым звуком, поэтому на любовь Клода я бы ответила тогда без малейших колебаний. Но теперь, после всех страшных испытаний я сама поверила в Христа - и вот мучаюсь, жестоко оскорбляя Его...
Если бы Клод не принял священство в юности, все было бы по-другому, наша любовь была бы светлой и счастливой. Но это были бы уже не мы... не те, что сейчас... А сейчас наша любовь, которой не должно существовать вовсе, превратилась в изощренное орудие пытки. Этой любовью невозможно дарить радость, а только непрестанно терзать, резать на части, травить и сжигать друг друга, постоянно ощущая на себе непомерное бремя греха и тяжелый, вездесущий взгляд разгневанного Бога, в существовании Которого я теперь не сомневалась... И прежде, чем грозные Ангелы бросят нас в огненное озеро, мы сами себя уничтожим вечным огнём запретной страсти и неусыпной совести...
Я больше всего боялась, что в один из вечеров Клод не выдержит всего этого, проклянет меня и не вернётся ко мне больше. Но он всякий раз возвращался, потому что отказаться друг от друга было выше наших сил, а взаимная страсть, такая жестокая, такая ужасная, оказывалась сильнее веры и угрызений совести. Утоляя боль и тревогу в объятиях друг друга, мы забывали и об оставленной Клодом церкви, утонувшей во мраке ночи; и о Боге, Который видит нас и смотрит Своим печальным и суровым взором; и об аде, который неизбежно ждёт нас за гробом. Переставало существовать все, кроме той губительной любви, сковавшей нас, словно цепи... В те минуты мы оба не подозревали, какие тяжёлые чёрные тучи сгущаются над нами...
Гроза
Подходил к концу 6-й день нашего пребывания в тайном любовном плену. Весь день я ощущала какую-то непонятную дурноту, словно нас ожидает что-то ужасное. Клода все не было, и я ждала его, стоя у окна. Вечером захлестал сильный дождь, а гроза так разбушевалась, что Сириус в страхе спрятался куда-то, но, каюсь, мне было решительно не до него.
Наконец Клод вернулся, и я выбежала его встречать. Плащ вымок до нитки, сам он был бледен, как полотно, а по лицу текли то ли капли дождя, то ли слезы... И весь он дрожал - от холода или от волнения... Таким потерянным Клод не выглядел даже когда узнал о гибели брата.
- Боже мой! Ты же заболеешь! - воскликнула я, помогая ему снять промокший плащ...
- Не все ли теперь равно? - ответил он рассеянно.
- Милый, да что с тобой? - встревожилась я.
- У нас ужасные неприятности... - признался он.
- Что-то с мамой? С Квазимодо? - испуганно поинтересовалась я. -Или тебя епископ ругал?
- Нет, с моей работой все в порядке. Твоя мама и Квазимодо тоже в порядке. Дело касается тебя...
- А, ну слава Богу, - выдохнула я. - Про меня можем поговорить потом... Ох, твоя сутана тоже промокла... Ты совершенно о себе не заботишься... Ну и погода! Ты совершенно замёрз и проголодался, бедный мой!
...К счастью, в нашем домике обнаружился вполне приличный гражданский костюм, который оказался ему очень к лицу. (Этот костюм был из той одежды, приготовленной для нашего стремительного переезда, и во время жизни в убежище эти вещи пришлись нам как нельзя кстати).