В Реймсе началась наша новая жизнь. Хотя для меня это была не жизнь. По приезде в новый дом я слегла в постель, не вставала и ничего не ела - сам вид пищи был мне противен. В отсутствие Клода разум вернулся ко мне, и я очень боялась, что наше с ним безрассудство возымело ещё более серьезные последствия. Должна сознаться, что в затаенной глубине сердца я об этом даже мечтала - у меня появилась бы бесценная крепкая нить, навсегда связавшая нас с милым Клодом... Но разумом я понимала, что подобное развитие событий было бы просто ужасным. Нет, я не боялась для себя ни порицаний, ни позора, ни косых взглядов в свою сторону, ни физических мучений, неизбежных в подобных ситуациях... Я боялась только, что это нанесло бы сокрушетельный удар моей бедной матери, который её и без того измученное сердце могло бы не вынести... А я отныне считала себя ответственной за ее судьбу... Я от всей души кляла наше с Клодом безумство, обусловленное не только болезненной страстью, но и тем, что расставаться мы вовсе не думали, а решили навсегда быть вместе, поправ веру, обеты, человеческий и Божий суд... И, если бы не роковое для нас решение жестокого короля, ничто не могло бы разлучить нас... Поэтому мы ничего не боялись, тем более, что мой возлюбленный ни в коем случае не был бы таким вероломным, как мой отец-виконт, бросивший мою мать беременной и обрекший ее на поношение, нужду и позор... Лежа в постели без сил, я часто прокручивала эти мысли в своей голове, и они жалили меня, как рой обозленных пчел. Но, к счастью, мое тяжелое недомогание было вызвано не ожиданием ребёнка, а тяжелым горем и тоской, которые моя мама вполне разумно списала на пережитые потрясения. Постепенно физически я выздоровела, а душа болела гораздо дольше. Несколько недель я пребывала в ужасной тоске, и ничего не радовало - один день походил на другой, и временами мне хотелось умереть.
Однако я понимала, что должна быть сильной ради матери, которая живёт только мной. Наша взаимная любовь и привязанность была просто невероятной. Мы старались окружать друг друга теплом, заботой и радостью, а иного общения нам было и не нужно. У неё была я, у меня была она, и мы стали друг для друга целым миром... К счастью, ее здоровье, подорванное многолетней скорбью обо мне и тяжелым подвигом, понесенным ради меня, восстанавливалось довольно быстро, она активно возвращалась к нормальной жизни, и в этом ей помогала наша любовь. Между нами не было никаких секретов... Кроме, конечно, одного, самого главного, который я хранила глубоко в истерзанном сердце...
Вскоре по прибытии в Реймс, как только мне позволили силы, мы исполнили свое желание и надели мои детские башмачки на статую Младенца Иисуса, находящуюся в храме. Это было меньшее, чем мы могли отблагодарить Его за наше чудесное воссоединение.
***
Мама была права - наша жизнь в Реймсе стала по-настоящему счастливой. Наш дом был небольшой, но очень уютный и красивый. Правда, нам приходилось довольно много работать. Забегая немного вперёд, скажу, что мама довольно быстро обучила меня своему ремеслу швеи и вышивальщицы. По её собственным словам, я оказалась способной ученицей, которая в этом искусстве намного превзошла её саму, а уж она была знатной мастерицей. Хотя моя мама не могла быть объективной, но так думала не только она. Наши с ней работы очень ценились, и от заказчиков не было отбоя. Нужды мы никакой не имели, да и богатства тоже, но оно нам было и не нужно. Служанки у нас не было, с работой по дому мы справлялись сами, причём довольно легко, так как обе были совсем не ленивы.
В свободное время я очень увлекалась чтением, главным образом, религиозных книг, так как сделалась ревностной католичкой. Более того, усиленно постигала латинский, чтобы лучше понимать церковные службы. К моему немалому облегчению, латинский оказался не таким уж сложным и, как выяснилось, в значительной степени походил на французский, который я знала практически в совершенстве.
В Реймсе мы с мамой вели довольно замкнутый образ жизни - после стольких лет там нас почти никто и не помнил.
К слову о моем отце, как мы узнали, он все так же беззаботно жил в собственном богатом замке с прекрасной женой Изабель и 14-летними детьми-двойняшками - Ариадной и Робером. Однако знакомиться с новоявленной родней у меня не было ни малейшего желания.
Со мной оставалось лишь мое прошлое. Часто я вспоминала своих друзей из Парижа - Пьера, Квазимодо и, конечно же, рогатую "сестренку" Джали, о которых много и часто рассказывала маме. А Клод? О нем - разговор отдельный.
***
Моя мама боготворила его и говорила о нем с неизменным восторгом. Я отзывалась о Клоде подчёркнуто прохладно, называя его "старым занудой" и "скучным ханжой".