***
Так, мне снилось, что мы с Ариадной спим в одной комнате, в нашем с мамой доме, причём моя сестра была не роскошной 17-летней красавицей, каковой являлась в действительности, а хрупкой маленькой девочкой, лет 10. Мы проснулись от настойчивого стука в дверь.
— Я сплю, а сердце мое бодрствует, - сладко промолвила я.
— Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди! — послышался за дверью нежный голос Клода.
Но присутствие сестры в комнате очень смущало меня, и я ответила:
— Я скинула мое платье; как же мне опять надевать его? Я вымыла ноги мои; как же мне марать их?
Но Клод не отступал:
— Отвори мне, возлюбленная моя, голубица моя, чистая моя! Потому что голова моя вся покрыта росою, волосы мои — ночною влагою.
Повиновавшись, я открыла дверь, но его уже не было. Поспешно накинув плащ и обувшись, я бросилась на улицу, чтобы найти возлюбленного. Маленькая Ариадна, плача, пыталась удержать меня, но я её не желала слушать, поэтому девочка прямо в ночной одежде выбежала за мной следом. Улица была хорошо освещена светом полной луны, я увидела Клода и догнала его.
— Уклони очи твои от меня, потому что они волнуют меня, — смутился он.
В ответ я подарила любимому жгучий поцелуй, что заметно придало ему смелости:
— Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста; мед и молоко под языком твоим, и благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана!
— О тот, кого любит душа моя! Пойдём же в дом матери моей и во внутренние комнаты родительницы моей! — сказала я, и мы, действительно, направились к моему дому в Реймсе.
Клод постучался. Однако вместо нашего благопристойного жилища мы оказались в лачуге Фалурдель. Старая сводница открыла нам дверь и подобострастно улыбнулась. Оглянувшись, я увидела, что её внук Шарль копается в золе, а сам только и думает, как бы напроказничать.
— Дай нам комнату святой Марты, — вежливо попросил Клод Фалурдель, вручая ей экю.
— Да, монсеньор, — снова улыбнулась сводница и, взглянув ему в лицо, растерянно добавила: — Простите, Ваше Превосходительство, сразу я и не признала Вас… Не часто приходится принимать таких дорогих гостей.
— А это тебе от меня, — с невозмутимостью бывалой прелюбодейки сказала я, также вручая ей монету. — За то, что ты забудешь, что нас видела.
— Премного благодарю, сударыня, — целуя мне руку, залебезила Фалурдель. — Вы очень добры — и сияете, как звёздочка.
— Только смотри, чтобы твой экю снова не превратился в сухой лист, — насмешливо предупредила я.
Старуха проходила нас наверх, до той самой комнаты — и исчезла.
Но что это? Открыв дверь, мы увидели, что та страшная каморка превратилась в королевскую опочивальню с роскошным ложем, достойным царственной четы. Мы с Клодом собрались перешагнуть порог, но маленькая Ариадна, неотступно следовавшая за нами, отчаянно пыталась помешать мне и держала меня за руку, как если бы я собиралась прыгнуть в окно или в пропасть…
— Есть у нас сестра, которая еще мала… что нам делать с нею? — легкомысленным тоном спросила я, обращаясь к нему.
— Если бы она была стена, то мы построили бы на ней палаты из серебра; если бы она была дверь, то мы обложили бы ее кедровыми досками, — ответил Клод так же игриво.
Я гневно взглянула на сестру и резко выдернула свою руку из её маленькой ладошки.
— Не ходи туда! — взмолилась девочка и зарыдала.
Но, не обращая ни малейшего внимания на её слезы, я захлопнула дверь перед ее лицом. Вот же надоеда!
Когда мы с Клодом остались наедине, произошло ещё одно изменение — наши одежды преобразились — я оказалась одетой в роскошное платье и украшения, а Клод — в изысканный светский костюм, которому позавидовал бы даже щеголь Феб.
— Ты блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как солнце, грозная, как полки со знаменами, — восхищенно сказал Клод.
Мы опустились на постель, но мой любимый не торопился с удовлетворением страсти. Он предпочёл галантно поухаживать за мной, надел мне серьги — «золотые с серебряными блестками». Но я почти не заметила этот прекрасный подарок — я жаждала лишь любви.
— Пленила ты сердце мое, невеста! пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей, -говорил он, любуясь мною.
— О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! — продолжал Клод. Снимая с меня обувь, он трепетно поцеловал мне ногу.