— Ах ты малолетняя дуреха! А ну пшли! — он грубо дернул её за руку и поволок за собой, из полумрака комнаты на свет деревенской кухни. Девочка слабо упиралась и всхлипывала.
— Па...Паааа...
— Заткнись, старших надобно слушать! Эт што еще такое, а?!
Мужчина уронил дочку, затем грубо взял гигантской пятерней за жидкие пряди русых волос, и прижал носиком к полу, словно нашкодившего котенка.
— Какого черта? Какого черта, я спрашиваю, к приходу отца ничего не вымыто?!
Девочка кашляла и давилась слезами, беспомощно упираясь пальчиками в грязные доски.
— Извини... Извини, папа, я больше не...
— Ей еще наглости хватает извиняться! Вы только посмотрите!
Мужчина отшвырнул дочь, та ударилась об стену и запищала от боли в ушибленном плече. В этот момент с улицы раздался крик, судя по голосу, молодого парня:
— Вань! Палыч тебя спрашивал, трактор не фурычит!
— Понарожают тут всяких, тьфууу! — мужчина смачно харкнул на невымытый пол: — Чтоб к моему возвращению все блестело!
Его ботинки загрохотали по направлению к выходу, мясистые пальцы с черными ногтями охватили хлипкую дверную ручку. На краткий миг помещение залило обжигающее глаза сияние. Мужчина шагнул в белесый туман. Злобно хлопнула дверь, обрезая потоки света, и вновь пришла старая знакомая тьма...
***
— ...Вот ты, когда умрешь, что хотел бы увидеть?
***
— Папку-то моего трахтур переехал, да, — льется мне в уши спокойный голос пожилой пассажирки, — авария там у них случилась какая-то, говорили. Ох и суровый был мужик, но так и жизнь тогда была суровая... А ведь в жизни что главное? Главное - семья. Вот дочка моя бестолковая сбежала из дома, да нашла себе какого-то мягкотелого хахаля в городе. Одна надежда, что доеду к ним, да внучков нормально воспитаю. Как папка меня держал, в ежовых рукавицах, ухх... Да, одна надежда осталась...
Скрип тормозного механизма приводит меня в чувство. Дергается и останавливается поезд. Перевожу взгляд на окно, но вижу лишь клубящийся сероватый туман. Пожилая пассажирка кивает в такт собственным мыслям. Затем, кряхтя, отрывается от сидения, обхватывает ручку ржавой тележки, решительно отодвигает дверь купе и семенит к выходу, волоча за собой пожитки.
— Постойте! Это ваша станция? — почему-то этот вопрос начал меня остро волновать.
— Внуковская моя, точно, Внуковская... Одна надежда... Внучки мои... - вполголоса бурчит старушка. Хочется кинуться следом, но внезапное головокружение заставляет опереться на стену вагона. Остается лишь медленно идти, борясь с тошнотой и стараясь не упустить из виду семенящую пассажирку. Настигнуть её мне удается лишь у самого выхода на платформу - старушка стаскивает тележку на мокрый асфальт. Позади высится указатель с названием станции. Туман словно бы слегка расступается, позволяя прочесть белые буквы на сером фоне, складывающиеся в ожидаемое "Внуковская".
— Подождите! Как вас зовут?
Старушка грохочет тележкой об платформу, и, сквозь толстые стекла очков, проявляется её неожиданно ясный взгляд.
— Надежда я, Надежда Ивановна.
Затем она отводит глаза, делает еще несколько шагов, и плюхается на лавочку, одиноко стоящую под названием станции.
— Подожду тут немного... Они придут, обязательно...
Дверь в вагон едет вбок и хлопает у меня перед носом.
— Кстати, открывать и закрывать двери - это одна из обязанностей проводника.
Я оборачиваюсь на голос, и упираюсь носом в золотой значок с крылатым колесом на форме моего знакомого машиниста. Поезд дергается, отчего я пошатываюсь. Рискую рухнуть на пол, однако приятель вовремя ловит мое обессилевшее тело.
— Что здесь происходит, ...? — повторно обращаюсь к нему по имени, но конец фразы заглушает мощный, продолжительный и закладывающий уши гудок. Поезд плавно трогается. Я чувствую, что тронулась, в свою очередь, умом - за компанию с составом. Паника и непонимание происходящего выливаются в истерические нотки:
— Кто ведет поезд?!
Вместо ответа машинист увлекает меня за собой в кабину. Никого там не оказывается, помимо нас - лишь светятся непонятные индикаторы, да плавно исчезают под головой поезда ленты рельс. Я кидаюсь к открытому боковому окну, высовываюсь в него, и успеваю проводить взглядом уплывающую в туман Внуковскую. Станция скучает по ремонту: потрескавшийся мокрый асфальт платформы обрамляют перила с обшарпанной белой краской, а единственной лавочке, на которой сидит наша, уже бывшая, пассажирка, не хватает пары досок. Вокруг платформы, насколько позволяет увидеть туман, растет густая пожелтевшая трава высотой с человека. Не видать в этих зарослях ни одной протоптанной тропинки, ни единого следа присутствия других людей.