Край платформы скрывается из виду. Тишину нарушает лишь мерный стук колес, совпадающий по частоте с ударами моего сердца.
Два удара. Пауза. Два удара. Пауза. Два удара.
***
— Двигаться дальше?
— Да, по железной дороге.
***
Густой туман заволок комнату, позволяя видеть только мягкое полотно кровати, на котором я расслабленно развалилась. Он пах яблоком и черникой, да и не туман это оказался, а белый кальянный дым. За окном, в черноте бездонного неба, висел сияющий шар луны. Я услышала собственный голос:
— Знаешь, сегодня же полнолуние. Ночь какая-то колдовская, говорят. Духи мертвых выходят из потустороннего мира, прислушиваются к словам живых, ну и всё такое.
Друг приник губами к мундштуку, глубоко затянулся. Выпустил изо рта дым, передал мне кальянный шланг.
— Из потустороннего мира, говоришь?
— Как думаешь, может быть так, что единого посмертия не существует? Нет ни рая, ни ада. Только представь, каждый человек, умирая, оказывается в тех условиях, в которые сам ранее поверил. Будто бы продолжающих его прежнюю жизнь... — новизна мысли заставляет меня задумчиво замереть со шлангом в руке. На языке вертится личный вопрос. Не удержавшись, решаю его озвучить: — Вот ты, когда умрешь, что хотел бы увидеть? Свет в конце тоннеля?
— Ага. В конце тоннеля, из которого выезжаю за пультом тепловоза.
Я хихикнула, тут же подавившись дымом и закашлявшись. Приятель отобрал у меня кальянный шланг.
— Водить тепловоз? Серьезно? Это все, что ты желаешь делать, когда умрешь?
— Представь себе, да. Хочу стук колес, бесконечные ленты рельсов, запах креозота… И тебя рядом.
Легкая улыбка, скользнувшая по его губам, смутила меня.
— Что мне там делать, в твоем поезде?
— Проводницей работать, например.
— Ага, проводницей между миром живых и мертвых... Шутишь! Никто не сможет терпеть меня целую вечность. Вечность - это еще дольше, чем плацкарт Москва-Владивосток.
— Значит, появится повод двигаться дальше.
— Двигаться дальше?
Он вновь затянулся, мечтательно поднял глаза к потолку, и выдохнул дым, сильно напомнив мне трубу паровоза.
— Да, по железной дороге.
Часть вторая. Мы никогда не умрем.
— Кажется, мы умерли, — озвучить эту мысль мне удается на удивление спокойным тоном. Мерный стук колес служит ответом. Наш поезд выбирается из полосы тумана и, не меняя скорости, устремляется вдаль по картинно-зеленому лугу. Солнца не видно, но то, что можно здесь называть небом, окрашивается в закатные оранжевые оттенки. Получается, что загробный мир отражает чуть искаженное представление о себе? Но говорили, что будет сон без сновидений... А мы вдвоем едем в царство Аида сквозь владения Морфея. Или же мой приятель мне тоже просто привиделся? Поднимаю на него чуть затуманенный взгляд:
— Ты мне снишься, да?
Внезапно он разворачивается, хлопает дверью, и уходит вглубь вагона. Я остаюсь в кабине машиниста в обществе множества механизмов неясного назначения. Однако, если мои догадки верны, и поезд сам знает, куда ему следует ехать, то...
Протягиваю руку к контроллеру. Тут же по моим ушам нещадно бьют три коротких гудка, заставляя отдернуть конечность.
— Еще бы Хароном лодка рулила... — недовольно бурчу я, и тоже покидаю кабину. Машинист ушел недалеко - жадно затягивается сигаретой в тамбуре, опершись спиной на стену и старательно избегая зрительного контакта.
— Эй, Орфей, взгляни на свою Эвридику! — аналогия с греческими мифами мне начинает нравиться: — Где курево достал?
— В купе проводника, — кратко бросает он, продолжая смотреть на зеленый луг сквозь дверное окно.
— Хороший вид, — несмело замечаю я, втягивая носом горьковатый запах табачного дыма.
— В поездах дальнего следования окон на дверях обычно нет.
— Хочешь сказать, наш транспорт тайно мечтает быть пригородной электричкой?
— Хочу сказать, что мы в самом деле умерли.
Подавленно замолкаю. Небо с каждой секундой наполняется новыми оттенками алого.
— Трогала что-то, да?
Признаюсь честно:
— Ру... Контроллер, в смысле. Как узнал?
— Поезд дал сигнал "стоять".
— Он живой?
— Не уверен.
— Разумный?
— Разумнее тебя.
Вновь замолкаем. Мне хочется озвучить следующий логичный вопрос, но слова ощущаются тяжелыми и неповоротливыми, ледяным холодом стискивают нутро. Впрочем, любопытство всегда побеждает в битве с инстинктом самосохранения. Наверняка эта причина указана в заключении о моей смерти.