Тот самый вокзал. И тот самый момент.
Внезапно из громкоговорителей раздается звонкое мальчишеское:
— Мама!
Аня испуганно вздрагивает всем телом, мгновенно открывает глаза, в панике оглядывается. Громкоговорители продолжают уже нейтральным тоном:
— Женщину по имени Анна, потерявшую своего сына, просим пройти в зал ожидания...
Девушка лихорадочно ищет под сидением босоножки, одновременно извиняясь и прощаясь:
— Вот я глупая какая, беспокоила вас зачем-то! Сейчас мы с Витенькой увидимся, сядем в зале, да папку подождем. Он уже скоро должен появиться, может, на следующем поезде. Всего доброго!
Аня пулей выскакивает из вагона. Её васильковое платье растворяется в безликой толпе.
— Знаю как минимум два классических произведения, в которых Анны с рельсами плохо совместимы. Дай угадаю, эта масла не разливала? — приятель тут как тут, нагло плюхается пятой точкой на мою кровать.
— Я хоть и не Аннушка, но сейчас вазелин разолью, и тебе потом мало не покажется! — презрительно бросаю сквозь стиснутые зубы.
— Что ты бесишься? Это же не я её...
Срываюсь на крик:
— Да всем вам, мужикам, лишь бы удовольствие без последствий! Давай, вспоминай свою жизнь, небось и не так развлекался! Есть же какая-то причина, по которой теперь мы теперь навечно привязаны к этому поезду, вынуждены ехать вперед, слушать чужие истории, смотреть на всё это...
Кажется, слезы последней пассажирки оказались заразными.
— Ну тише, тише.
Друг обнимает меня за плечи. Позволяю себе ткнуться носом в его синюю форму и закапать её слезами.
— Я так и не вспомнил ничего, кроме того, что когда-то мы были знакомы. Ты тоже?..
Не находя в себе сил что-то сказать, лишь согласно киваю, отчего слезы и сопли размазываются вертикально по форме машиниста. Вагон слабо дергается. Друг осторожно гладит меня по голове:
— Смотри, уже уезжаем отсюда. Тебе не интересно, как называлась станция?
Отрицательно качаю головой, на этот раз размазывая жидкости уже горизонтально. Внезапно он отстраняет меня:
— Так, это никуда не годится! Посмотри, во что ты превратила мою форму! Быстро умываться! Жду в кабине.
***
Кабина машиниста наполнена сигаретным дымом, с первого вдоха горечью сдавливающего мои легкие. Пейзаж постепенно сменяется на гористую местность. Серебристые ленты рельс, перечеркнутые вереницей деревянных шпал, устремляются вдаль меж челюстями природного капкана: с одной стороны – резкий обрыв в ущелье, на дне которого вьется тонкая ниточка реки, с другой – неприступная скала. Мхи и лишайники сражаются на сплошном полотне камня. Над нашим поездом нависают одинокие хилые деревца, борющиеся за жизнь в этом бесплодном месте, лишенном даже намека на почву. В противовес светлой серости каменного полотна, небо затянуто стремительно темнеющими грозовыми тучами, отливающими ультрамарином.
— Скоро весь поезд задымишь! — с легким раздражением бросаю я товарищу. — Не удивлюсь, если вспомнишь, как умер от рака легких, гангрены, импотенции, или что там сейчас на пачках сигарет пишут.
Он лишь хмыкает и кивает на второе свободное сиденье – место помощника машиниста. Разговор предстоит долгий, и я с готовностью опускаюсь в мягкие объятия мебели.
— Думаю, я знаю, зачем мы нужны этому составу, — помолчав, говорит мой друг.
— И зачем же?
— Он разумен. К нему приходят, его покидают… Ему попросту одиноко.
Отрываю взгляд от гипнотизирующего зева горной пропасти.
— Почему ты так уверенно об этом говоришь?
— Не задумывалась, чем я занимаюсь, пока ты общаешься с пассажирами? Почему всегда знаю, о чем вы говорили, хотя не находился рядом? И почему спокойно ухожу от пульта, когда поезд находится в движении?
Не могу сказать точно, отчего я напрягаюсь. Может, виной тому тревожно-торжественная нота в его голосе, или новый крутой поворот над ущельем, или же взрывающийся в небесах громовой раскат, что грозным эхом отражается от скал…
— К чему ты клонишь?
Ослепительная стрела молнии отпечатывается на небосводе. Мир стремительно темнеет, и, стоит мне подумать об этом, как фары тепловоза мгновенно разрезают сгущающийся сумрак.
— Машинист един с составом, которым управляет. Поезд – это… я.
Мы встречаемся взглядами, и кажется, что все мое существо пронизывает теплый свет. Тот самый свет фар, что сейчас прокладывает нам путь по горному серпантину. Потрясенная, ощущающая себя раздетой догола, с трудом отвожу глаза. Моргаю, пытаясь избавиться от радужных разводов на сетчатке.