- Нет, извините. У меня на это нет времени.
Она вежливо вынула свою ухоженную ладонь из Олечкиных короткопалых рук. Колобок заметил ее жест, сник, потух.
- Извините, я, наверное, глупость предложил. Просто подумал, вы ведь работаете посменно и, может, захотели бы иногда, когда есть возможность, делиться с ними своим актерским мастерством. Нам ведь любая помощь важна.
- Я подумаю, - ответила Женечка и посмотрела на часы. – Извините, мне пора. Скоро будет остановка в Россоше, стоянка короткая, всего семь минут.
Она вышла из купе и покачала головой: надо ж такое ей предложить! А она еще, как дура, расхвасталась. И перед кем? В душе шевельнулась злость – ишь, с Хабенским она играла, подумайте только, артистка!
***
Афоню Женечка увидела сразу. На полупустой платформе та сидела на низком складном стульчике и каждый новый вагон встречала и провожала поворотом головы, выискивая в мелькающих окнах лицо племянницы. Седьмой вагон остановился метрах в ста от нее. Женечка открыла дверь, выпустила на перрон пассажиров и быстрым шагом направилась к тетке, крича ей и приветственно помахивая рукой издалека: «Афоня, я здесь!» Высокая, сухая, как кузнечик, Афоня услышала, увидела, радостно вскочила, подхватила стульчик в одну руку, тележку в другую и, проворно семеня, заспешила навстречу.
- Привет! – Женечка приобняла тётку, похлопала ее по спине, похвалила: - Бодро бегаешь, молодец!
- Ну здравствуй, здравствуй, племяша!
Афоня клюнула ее жесткими губами в щеку, и Женечка, отвернувшись, брезгливо вытерла слюнявый поцелуй.
- Пойдем к моему вагону!
Она взяла у тетки тележку и покатила ее за собой. Тетка, поправляя на ходу ситцевую косынку в линялый голубенький цветочек, повязанную концами назад на крестьянский манер, стрекотала ей в спину:
- Все собрала тебе, как просила. Все по списочку: и помидорки, и лепешки алычевые, и варенье.
- Какое варенье? Я ж аджику просила!
- Тьфу, аджику, аджику, канешна! – уверила ее тетка, но, судя по приметному хроманию «канешна», в пакет вместо аджики тетка сунула-таки старое, засахаренное варенье.
Подойдя к вагону, Афоня достала из тележки облезлый пакет с гостинцами, поставила его на землю и сказала:
- Слушай, Женьк, времени мало, я посоветоваться хочу. Тут, значит, какое дело. Игорек мой на бизнес двести тыщ просит. Как думаешь, дать? - спросила она.
Лицо тетки стало таким тревожным и испуганным, будто она уже потеряла свои кровные денежки. Морщины, знавшие в жизни только «Детский» и «Ромашковый» кремы, собрались в трагические складки, а зеленые глаза смотрели на Женечку с такой мольбой, что сразу становилось понятным, какой ответ она хочет получить.
- Ведь не отдаст же, - озвучила Женечка теткины мысли, и та согласно закивала головой «да, да!» и тотчас быстро замотала – «нет, не отдаст, не отдаст ведь, как пить дать!»
- Так чо, не давать, считаешь? – с надеждой спросила Афоня.
- А я почем знаю? Сама решай. Сын твой, деньги тоже, в могилу их с собой не возьмешь.
- Ага, «сын твой»! - Передразнила ее с обидой Афоня. - Ни в гости не приедет матери помочь! Ни позвонит, спросить, как чувствую себя! Може я померла уже давно?
- Померла б – ему б сообщили и прискакал бы он, как миленький, твои баночки отрывать.
- Так чо? Давать или не давать? Как считаешь?
- Дай.
- Так не отдаст же!
- Ну тогда не давай.
- Тьфу на тебя, толку от тебя…
- Афонь, ну ты ж все равно не дашь! Деньги – это ж все твое счастье! Зарыла их на своем поле чудес и сидишь на них, Буратино ты деревянная! Ничего у тебя, кроме них, нет.
- Ой, ой, ой, осудила тетку! А сама-то, сама-то! Ишь, осудительница нашлась! Без детей, без мужей, без квартиры! Много я погляжу ты своим умом-то нажила! Скатилась с артисток в проводницы и нищенкой осталась! А у меня каждая копеечка умом, трудом и экономией нажита.
- Ну и экономь дальше. Только не удивляйся, если Игорек вместо здоровья тебе смерти желать начнет, чтоб до денежек твоих побыстрее добраться.
- Тьфу дура! Злючая ты, Женька, как собака!
- Ну вот и поговорили! Ладно, всё, некогда мне. Сейчас отправляться будем.
Женечка бросила взгляд на пакет в ногах у Афони. Но Афоня, обиженно поджав губы, стояла возле него цепным псом и казалось, протяни кто к нему руку, укусит. Поезд тронулся. Тележка в одной руке, складной стульчик в другой, облезлый пакет в ногах – высокая и сухая, как кузнечик, Афоня медленно поплыла назад. Женечка, стоя на подножке вагона, весело крикнула ей вдогонку: