Тимур невольно улыбнулся, взглянув на врача. Произнес:
– Пригласили бы? Возможно. Только у нас, на Аране, очень много работы. Боюсь, я не нашел бы времени… Только не думайте, что я на кого-то в обиде. Рисковать – моя работа. Мы пошли бы в любом случае, и вовсе не стоило нас обманывать.
– Обманывать?
Тимур молча смотрел на играющего среди деревьев мальчишку. Он очень был похож на того, чью фотографию взял перед выходом в джунгли Лейстер…
– В дисколете, когда меня везли на космодром, – неохотно объяснил он, – я пришел в сознание. И услышал слова какого-то офицера.
– Какие слова?
– «Так рисковать из-за старой метеоракеты».
Тимур усмехнулся. Продолжил:
– Я не в обиде. Но зачем этот обман?
Врач опустил голову. Негромко сказал:
– Вот оно что… Пойдемте.
Пожав плечами, Тимур шагнул за врачом. Сегодня ему впервые разрешили встать с постели, и прогуляться, конечно, стоило.
– Да, дело действительно не в ракете, – неожиданно сказал врач. – Дело в той штуке, которую вы тащили за спиной.
– Ранец с записывающей аппаратурой?
– Да. Он работал все время, пока вы шли к цели.
– И что же записывал? Мой путь через джунгли? Или вид с двухсотметровой отвесной скалы?
– Вашу победу.
– Кажется, я понимаю. – Тимур остановился посреди белого больничного коридора. – Стремление дойти, жажда победы…
– Именно. Страшнее всего, когда человек утрачивает волю к борьбе. Этого не вылечишь никакими лекарствами. Тут требуется донор. Человек, умеющий бороться за свою жизнь, никогда не теряющий веры в победу.
– А… это так часто бывает нужно?
– Очень часто. Для тех, кто годами прикован к постели. Для тех, кого мы еще долго не сможем вылечить. Для тех, у кого в катастрофе погибли все близкие люди. Для глупых девчонок, которых первый раз в жизни по-настоящему обманули.
Но Тимур уже не слушал его. Он смотрел сквозь прозрачную дверь палаты, и руки его оправляли чересчур свободный больничный костюм. Потом он раскрыл дверь и шагнул внутрь.
Девушка, лежащая на кровати, внимательно рассматривала его.
– Привет, – сказал Тимур.
– Привет.
– Ничего, что я зашел?
– Ничего.
Они замолчали. Потом девушка улыбнулась.
– Странно, я тебя никогда не видела, а словно бы знаю.
– Это бывает.
– Бывает… Ты шел в сад?
– Нет. Мне надо найти здесь друга. Ему очень сильно досталось… на одной неприятной планете. К тому же он думает, что его обманули, и совсем не хочет поправляться. Мне надо побыстрей его найти.
Девушка едва заметно кивнула головой:
– Я понимаю. Скажи ему, чтобы не вешал носа. И не думал, что если борешься в одиночку, то борешься только за себя. У каждого за спиной тысячи людей, даже если он их совсем не знает.
Тимур вздрогнул.
– Я обязательно передам ему… то, что ты сказала. Он поймет.
– Тогда иди, тебя ждут.
Когда он уже был у двери, девушка спросила:
– Ты зайдешь еще? Потом…
И Тимур кивнул:
– Конечно.
Временная суета
Если честно – то все мы начинали именно с этого. Продолжали, дописывали (в уме или на бумаге) свои любимые книги, воскрешали погибших героев и окончательно разбирались со злом. Порой спорили с авторами – очень-очень тихо.
А как же иначе – литература не футбол, на чужом поле не поиграешь.
Где-то в глубинах письменных столов, в компьютерных архивах, просто в уголке сознания у каждого писателя, наверное, спят вещи, которые не будут изданы. Потому что писались они для себя как дань уважения авторам, любимым с детства. Нет в этом большой беды для читателей – подражание не может стать лучше оригинала. И всем нам хочется быть не «последователями Стругацких» или «русскими Гаррисонами и Хайнлайнами», а самими собой.
Но как здорово, что дана была эта возможность – пройтись по НИИЧАВО, увидеть Золотой Шар, побывать в Арканаре! Андрей Чертков, придумавший и осуществивший эту идею, Борис Стругацкий, разрешивший воплотить ее в жизнь, подарили нам удивительное право – говорить за чужих героев. Хотя какие они чужие – Быков, Румата, Привалов… Они давным-давно с нами, без них мы были бы совсем другими. И всегда хотелось встретиться с ними еще раз.
Я выбрал продолжение «Понедельника» даже не потому, что он наиболее любим, есть и другие книги братьев Стругацких, которые дороги мне ничуть не менее. Просто для меня это была наиболее сложная тема. Писать «продолжение» книги, наполненной духом шестидесятых годов, светом и смехом давно ушедших надежд. Рискнуть. Но это – уже совсем другая история.
Временная суета
И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями…
История первая
«Колесо Фортуны»
Глава 1
…судя по всему, мое житье-бытье час от часа становилось все нестерпимее…
Было раннее утро конца ноября. Телефон зазвонил в тот самый момент, когда «Алдан» в очередной раз завис. В последнее время, после одушевления, работать с машиной стало совсем трудно. Я со вздохом щелкнул «волшебным рубильником» – выключателем питания – и подошел к телефону.
«Алдан» за моей спиной недовольно загудел и выплюнул из считывающего устройства стопку перфокарт.
– Не хулигань, на всю ночь обесточу, – пригрозил я. И, прежде чем взять трубку, опасливо покосился на эбонитовую трубку телефона, где тянулся длинный ряд белых пластиковых кнопок. Слава Богу, вторая справа была нажата, и это означало, что мой новенький телефон принимает звонки только от начальства – от А-Януса и У-Януса до Саваофа Бааловича.
Впрочем, зачем гадать?
– Привалов слушает, – поднимая трубку, сказал я. Очень хорошим голосом, серьезным, уверенным и в то же время усталым. Сотрудника, отвечающего таким голосом, никак нельзя послать на подшефную овощную базу или потребовать сдачи квартального отчета об экономии электроэнергии, перфокарт и писчей бумаги…
– Что ты бормочешь, Сашка! – заорали мне в ухо так сильно, что на мгновение я оглох. – …рнеев говорит. Слышишь?
– А… ага… – выдавил я, отставляя трубку на расстояние вытянутой руки. – Ты где? У Ж-жиана?
– В машинном зале! – еще сильнее гаркнул из трубки грубиян Корнеев. – Уши мой!
На мгновение мне показалось, что из трубки показались Витькины губы.
– Дуй ко мне! – продолжил разговор Корнеев.
В трубке часто забикало. Я с грустью посмотрел на «Алдан» – машина перезагрузилась и сейчас тестировала системы. Работать хотелось неимоверно. Что это Корнеев делает в машинном? И как сумел дозвониться? Я скосил глаза на телефон, потом, по наитию, на провод.
Телефон был выключен из розетки. Сам ведь его выключил утром, чтобы не мешали писать программу.
– Ну Корнеев, ну зараза… – с возмущением сказал я. – Дуй в машинный…
Я с мстительным удовольствием подул в микрофон.
– Привалов! Как человека прошу! – ответила мне трубка.
– Иду-иду, – печально сказал я и отошел к «Алдану». К Витькиным выходкам я привык давно, но почему он так упрямо считает свою работу важной, а мою – ерундой?
На мониторе «Алдана» тем временем мелькали зеленые строчки:
«Триггеры… норма.
Реле… норма.
Лампы электронные… норма.
Микросхема… норма.
Бессмертная душа… порядок!
Проверка печатающего устройства…»
Печатающим устройством «Алдану» служила электрическая пишущая машинка, с виду обычная, но снабженная виртуальным набором литер. Благодаря этой маленькой модернизации она могла печатать на семидесяти девяти языках шестнадцатью цветами, а также рисовать графики и бланки требований на красящую ленту.
Сейчас машинка тарахтела, отбивая на бумаге буквы – от «А» до непроизносимых согласных языка мыонг. В конце она выдала «Сашка, будь челове…», после чего замерла с приподнятой литерой «К».
«Алдан» снова завис.
Обесточив машину, я вышел из лаборатории. Ну Корнеев! Даже в «Алдан» залез! «Будь чело…» Я остановился как громом пораженный. Если уж грубиян Корнеев просит помочь – значит дело серьезное! Мысленно приказав кнопке вызова лифта нажаться, я бросился по коридору…