Проводник
... Присыпанное звездным инеем небо казалось глубоким и прозрачным, не имеющим ни дна, ни берегов. И в этой бескрайней синеве проглядывал тонкорогий месяц, робким бликом замерший над темными силуэтами домов. А на земле лежал снег. Пушистые белые сугробы и глянцево блестящие тротуары, помнившие шаги сотен ног, отражали мягкое серебристое мерцание, наполнявшее воздух. Удивительно, какими светлыми, порой, бывают зимние ночи...
Фарида успела замерзнуть настолько, что пальцы перестали слушаться - узел получался с трудом, но до того ненадежный, что хотелось плакать. А она и плакала, размазывая слезы по щекам, отчего становилось только холоднее. Левая щека болела, разбитую губу неприятно дергало, но хуже было то, что рука отзывалась болью при каждом движении. Неужели сломала, когда муж столкнул ее с лестницы? Ответить некому, вокруг только снег да рыхлая морозная тишина, обнявшая пустырь прозрачным коконом.
Зачем? Зачем она поехала в этот проклятый город? Устала ждать Рустама в родной деревне, захотела сама обрадовать новостью, что скоро он станет отцом? Сестра хитростью раздобыла его временный адрес, и она поехала, чтобы увидеть мужа, сказать, что первенец обязательно будет мальчиком, как он и хотел... Фарида всхлипнула, глотая злые слезы, дернула плотную ткань, в отчаянии посмотрела туда, где в тенях больших домов и разноцветных магазинов остался муж, уехавший на заработки. И его новая семья, которую тот завел три года назад. Вспомнив женщину, выглянувшую из-за плеча Рустама, Фарида едва не завыла раненым зверем: еще не старая, но ухоженная, с нежными руками и аккуратными ногтями. Почему-то это задевало больше всего. У той женщины точно не было голодной скотины в хлеву, огорода, на котором нужно работать от рассвета и до заката, далекого колодца, куда приходилось ходить за водой, если в деревне забивался водопровод... Выходя замуж, Фарида с жалостью смотрела на свою мать, сгорбленную от тяжелой работы и высушенную многочисленными родами. Окрыленная девушка верила, что в жизни все случится иначе: муж будет уважать ее, не станет пить и драться, как отец, а вместо этого начнет зарабатывать деньги. Она же станет следить за домом, готовить ужин, а по вечерам расспрашивать мужа, смотреть в его лицо, зная, что именно так выглядит надежда. Раньше Фарида мечтала о большом доме, в котором всегда будет звучать детский смех… Глупые мечты! Злость медленно превращалась в отчаяние, а отчаяние плавилось, становясь холодной ненавистью. Заполошно бьющееся сердце постепенно успокаивалось, и откуда-то из груди поднялась волна жара, согревая окоченевшее тело. Пусть будет проклят Рустам, предавший ее и все законы, которые клялся соблюдать! Пусть будет проклята женщина, что подлой змеей заползла в их дом и украла счастье! Пусть будет проклят город, все его жители до последнего ребенка! От таких мыслей сделалось страшно, однако следом навалилось тяжелое вязкое безразличие, утягивающее в темноту, как в бездонный омут. Будь, что будет.
Фарида тяжело шагала по ночному пустырю, прямо к черному зеву недостроя на окраине района. Как она там оказалась, вспомнить не получалось, только сильнее начинала кружиться голова. Огни тротуара слепили заплаканные глаза, а темнота, зовущая из переулков, обещала покой. Тени заброшенных построек ложились на белый снег: черное-белое, черное-белое. Обледеневшие остовы зданий влекли измученную женщину, и было у них нечто общее, роднящее человека из плоти и крови с мешаниной цемента и арматуры. Отчаяние и одиночество. Этим грудам кирпича не суждено стать домами, как ей больше не бывать счастливой женой и доброй матерью. Обвязывая торчащую балку цветастым поясом любимого платья, Фарида горько рассмеялась: Рустам сказал, что ему не нужна ни она, ни будущий сын, обещал вызвать милицию, если не перестанет голосить на весь этаж и не уберется прочь. Грозил, будто вернется и опозорит на всю деревню, если не согласится на развод мирным путем... Пусть теперь делает, что хочет! Женщина еще раз обернулась в сторону города, сплюнула кровавую слюну и шагнула вперед, прямо в черный провал недостроенной шахты лифта. Шею резко дернуло, что-то хрустнуло под челюстью, а в следующий миг тело пронзила совсем иная боль, зарождающаяся внизу живота...
Однажды смерть протянет руку помощи…
… По серому асфальтовому полотну разбегалась сеть мелких трещин. Паутиной тянулись они мимо старых домов, здания аптеки и закрытого газетного киоска, сливались с тенями, что отбрасывали высаженные вдоль тротуара деревья. Если смотреть со стороны, они напоминали карту московского метрополитена, ветвящуюся бесчисленными путями глубоко под землей. В детстве Димка верил, что нельзя наступать на трещины, иначе потом весь день будут преследовать неудачи, поэтому в первый класс шел, словно танцор, выделывающий замысловатые па. А потом он вырос и махнул рукой на глупые суеверия. Может, зря?...