- Думал, из армии приду, и сразу распишемся, - тихо говорил Плотва. – Ага, раскатал губу… Она мне письма целый год писала, а потом вдруг перестала. Позвонила и сказала, что другого встретила. Не поверил. Думал, проверяет так. Приехал я обратно, а Любашка уже полгода как Гордеевой стала…
- Вы сильно на нее разозлились?
- Да чего там злиться? И так знал, что мамка ее меня не любила, только знай себе твердила, будто жених получше нужен: образованный, с квартирой, с машиной, а не голытьба всякая. Она ведь, Люба, первая красавица была, все парни заглядывались… Вот и племянник нашего судьи заинтересовался. Плюнул я на все, уехал в город, там работать начал, через год с Лехой в мастерской познакомился. Ткачев мне тогда сдохнуть не позволил - вернул обратно матюками и подзатыльником, как он умеет. А еще через год я узнал, что Люба умерла. Говорили, будто повесилась от счастливой жизни такой…
Голос Плотвицина звучал глухо и горько, сигарета в руке дотлела до фильтра, обожгла пальцы, но тот словно не замечал.
- Глупо вышло, я как-то вечером к родителям приехал, по улице шел мимо клуба, а оттуда Сашка Гордеев вышел. Пьяный, счастливый, бабу какую-то целовал на прощанье. Тоже, видать, к родне в гости прикатил… Недолго он горевал. Меня на дороге увидел, посмеялся, мол, Любкины родители все его благодарят, что цветы на дочкину могилу носит, хотя он со дня похорон не приходил ни разу. Ну меня и накрыло… Опомнился только когда он хрипеть уже прекратил. Убил я его, как он Любу...
- А дальше как? – выдохнул Димка, не ожидавший таких откровений. – Это же убийство… Преступление…
Георгий Степанович бледно усмехнулся.
- Ага, в состоянии аффекта совершенное. Тогда мне вообще наплевать было… Теми же ногами пошел в милицию сдаваться, ну и принял меня Игорь Власов, наш тогдашний участковый… Узнал, в чем дело, чаем отпоил, пока трясти не перестало, потом только спросил, знает ли хоть одна живая душа, что я сюда приехал. Нет, говорю, не видел никого даже, только вот Гордеева встретил. Игорек меня за шиворот – и в машину свою посадил, потом к трассе вывез и велел обратно в город уматывать на попутках. Типа, меня тут вообще не было. Он сам Любашку из петли вынимал, поэтому видел, что на шее у нее следы от пальцев остались…
- И что с тем человеком было? То есть как его смерть объяснили? – насторожился парень.
- Списали на разборки с приезжими, которые частенько в клуб наведывались, потом дело закрыли.
Какое-то время они молчали. Димка искоса поглядывал на Плотвицина, казавшегося выжженным изнутри.
- Георгий Степанович, а вы зачем мне все это рассказали? – вполголоса спросил он.
- Черт знает, - пожал тот плечами. – Тяжело бывает одному все это нести… Вроде и знаю, что человека убил, а раскаяния нет никакого, будто клопа раздавил. Об одном жалею только, что Любу не сберег. Знал же, чем обернется, слышал про Гордеевские выходки, а разубедить ее не пытался… Обиделся, дурень, что другого выбрала. Это меня до конца жизни давить будет…
Вроде и нужно было осудить человека, совершившего тяжкое преступление, но у Димки для этого не находилось ни праведного гнева, и даже негодования. Вместо этого тихо поскреблась жалость, тронула в груди неведомую струну. Плотвицин сам себя измучил не хуже любого палача. От прежнего весельчака, любую беду встречающего едкими хохмами, не осталось и следа. Когда-то Димка слышал несмешную шутку про клоуна, который всех веселит, а сам никогда не смеется. Наверное, Георгий Степанович был таким. Если Плотва после смерти сразу за Черту не уйдет, то он приложит все усилия, чтобы ему помочь, дал себе зарок парень.
- Вот так получилось… Дим, если что-то пойдет не так, можно тебя попросить? – дождавшись кивка, он продолжил: - Приходи к Любе хотя бы изредка. Скучно ей здесь одной-то…
- Хорошо, - кивнул парень, стискивая холодные изгибы металла. – Только вы лучше не умирайте, а то без вас уже нам скучно станет.
- Шутник, - фыркнул тот, хлопнув Димку по плечу. – Поехали обратно, а то мне Лариску с дочкой утром в аэропорт везти надо.
Живые нуждались в заботе еще больше, чем мертвые.
Дома парень долго не мог уснуть, наконец скинул одеяло и уселся, глядя в светлеющий прямоугольник окна. События, произошедшие днем, мелькали сумасшедшей каруселью, сдавливая виски. Наконец комната начала расплываться в сером мареве приближающегося утра, и Димка почувствовал, что начал задремывать. Видения аварии на перекрестке сливались с той, которую он не мог помнить по определению, но против законов логики и жанра Димка будто со стороны видел смятые автомобили, кровавый отпечаток на треснувшем стекле. Блестящие линии, пересекающие его, были похожи на паутину или на жуткие кружева. Вика все еще вздрагивала. Сжавшийся в точку зрачок пульсировал в такт биению умирающего сердца. Даже в тот момент она оставалась красивой… Пережатый кусками металла Дэн был еще жив и находился в сознании. Он пытался отстегнуть заклинивший ремень, совершенно не обращая внимания на сломанную руку и пробитую грудную клетку. Свет фар приближался, и Дэн стучал в стекло, умоляя, чтобы его выпустили из чертовой машины. Димка умирал на заднем сиденье. Из последних сил он попытался дотянуться до ремня безопасности, но пальцы не слушались, а в глазах все плыло.