– Помоги... – выдохнула Алина, не в силах оторвать взгляд от когтей Матери-Куклы, приближающихся к ее лицу. Холодный ужас парализовал волю.
– Помочь? – Никита усмехнулся коротко, беззвучно. – Как? Разорвать эту куклу? Это лишь форма. Содержание – внутри тебя. Только ты можешь решить: верить этому кошмару... или нет.
– Но она... она же... – Алина не могла произнести "мать" .
– Она – тень, – отрезал Никита. Его голос зазвучал резче, как удар хлыста. – Искаженное эхо твоего собственного страха! Да, твоя мать жестока. Да, она ранила тебя. Но ненавидит ли она тебя так? До желания убить? Подумай! Вспомни не упреки! Вспомни другое! Ту ночь в больнице! Ее слезы! Ее голос, когда она умоляла врачей! Это тоже она! Настоящая! Лес взял твой страх и вывернул его наизнанку, создав чудовище! Но корень чудовища – в твоей голове, Алина! Ты позволяешь ему жить! Ты кормишь его своей верой!
Его слова пробивались сквозь шепот кукол, сквозь ужас. Как раскаленный нож, они вонзились в оцепенение. Больница... Рыдающая мать... "Она придет в себя! Доктор, сделайте что-нибудь!" Голос отца: "Успокойся, Люда! Дай им работать!" ... Это было. Это было настоящее. Так же настоящее, как и упреки. Мать была... сложной. Раненой. Запутавшейся. Но... желающей ей смерти? Нет. Это был кошмар. Ее кошмар. Усиленный Лесом.
Мать-Кукла была уже в сантиметре от нее. Когти замерли, готовые впиться. Глаза-линзы пылали ненавистью. Кукольная девочка визжала: "Умри! Умри! Никто не любит! Никто!"
Алина зажмурилась. Не от страха. От усилия. Она вцепилась в воспоминание о больничном коридоре. В звук материнских рыданий. В чувство, которое она испытала, проснувшись – удивление от ее слез. Она вцепилась в это, как в спасительный якорь.
– Нет... – прошептала она, открывая глаза. Она смотрела не на когти. Она смотрела в стеклянные глаза Матери-Куклы. – Ты... не она. Ты – мой страх. Мой уродливый, искаженный страх. И я... я не верю тебе.
Она не кричала. Не била. Она просто... перестала верить в реальность этого кошмара. Она увидела его механизм. Его фальшь.
Мать-Кукла замерла. Искаженное презрением лицо дрогнуло. По гладкому фарфору поползла трещина. Потом еще одна. Когтистая рука начала дрожать. Кукольная девочка перестала визжать, ее смех оборвался на полуслове. Она смотрела на Алину с внезапным, кукольным недоумением.
– Ты... не настоящая, – повторила Алина, громче. Внутри, сквозь страх, пробивалась странная, холодная уверенность. – Ты – тень. Моя тень. И я... я прогоняю тебя.
Трещины на лице и теле Матери-Куклы множились. Фарфор крошился, осыпался, открывая под ним не плоть, а клубящийся, грязно-серый туман. Кукольная девочка вскрикнула – коротко, жалобно – и начала расплываться, как рисунок на мокром стекле. Безликие Тени вокруг зашипели громче, отпрянули, их формы потеряли четкость, стали рыхлыми, распадающимися.
Но кошмар не закончился. Вместо исчезающих кукол туман сгустился прямо перед Алиной. Он не принимал чужую форму. Он принял ее форму. Но не настоящую. Будущую. Страшную.
Из тумана возникла... Старуха. Жутко знакомая и абсолютно чужая. Это была она сама. Очень старая. Сгорбленная. Облаченная в лохмотья, сливающиеся с серым мхом под ногами. Кожа – пергаментная, покрытая темными пятнами, обтягивающая череп. Волосы – редкие, седые, грязные пряди. Но самое страшное – глаза. Глаза были пусты. Совершенно. Ни зрачков, ни радужки, ни блеска. Просто две впадины, заполненные той же мертвенной серостью Промежутка. Старуха стояла, безвольно свесив костлявые руки. От нее не веяло жизнью. От нее веяло Забвением. Завершенной ненужностью.
Алина застыла, смотря в эти пустые глаза-воронки. Это был не монстр. Это был... итог. Финал пути неудачницы. Одиночество. Нищета духа и тела. Полная потеря себя. Исчезновение не в Ничто за Стеной, а здесь, в Промежутке, став его вечной, бессмысленной частью. Старуха с пустыми глазами была страшнее Матери-Куклы. Она была неискаженным эхом ее самого глубокого страха: прожить жизнь, не оставив следа, не найдя любви, не реализовавшись, и умереть духовно еще при жизни, став пустым сосудом.
Старуха не шевелилась. Не угрожала. Она просто была. Живой (если это можно было назвать жизнью) памятник поражению. Зеркало самого страшного будущего, которое могла себе вообразить Алина.
– Вот она, – тихо произнес Никита. Он подошел ближе, встал рядом, но не между Алиной и ее Тенью-Старухой. – Твоя самая страшная тень. Не страх боли или смерти. Страх... такой жизни. Жизни без смысла. Без любви. Без себя. Того, что ждет тебя, если ты сдашься. Если позволишь страхам и чужому мнению определить твой путь. Если откажешься бороться за свою искру, какой бы маленькой она ни была.