Страх перед началом был огромен. Но страх перед вечной пустотой – и Старухи, и Сада – был больше. Это был страх перед окончательной потерей себя. Даже если это — я — было пока лишь крошечной волей к существованию.
Она сделала шаг. Не вперед, к Саду. Назад. К Никите. К Лесу. Шаг был маленьким, неуверенным. Но это был шаг прочь от искушения.
– Я боюсь, – призналась она вслух, глядя ему прямо в глаза. Впервые – без вызова, без защитной бравады. Просто констатация факта. – Боюсь ужасно. Но... я не хочу спать. Не хочу становиться... ими. – Она кивнула в сторону Сада.
Никита долго смотрел на нее. В его серых глазах что-то шевельнулось. Что-то очень далекое от цинизма. Возможно, признание. Возможно, слабая искра чего-то, что он давно в себе похоронил.
– Значит, пошли, – сказал он просто. Он повернулся спиной к Саду, который начал медленно тонуть в набегающем тумане, как мираж. – Впереди – Порог. Последняя преграда. И твои тени... они почуяли твой выбор. Они уже идут.
Он двинулся в серую мглу. Алина бросила последний взгляд на угасающий Сад, на безмятежные лица его обитателей. На миг ей показалось, что фигура, которая манила ее, чуть склонила голову. Не в упреке. В... понимании? Или это была игра света и тумана?
Она глубоко вдохнула. Воздух снова пах сыростью и древностью Леса. Запах жизни. Пусть трудной. Пусть страшной. Но жизни. Она шагнула за Никитой. Навстречу страху. Навстречу борьбе. Навстречу шансу начать все заново. Первый шаг был самым страшным. Но она его сделала.
Позади, в окончательно рассеявшемся мареве Сада, воцарилась вечная, безмятежная Тишина.
Глава 7
Лес кончился. Не постепенно, не растворяясь в тумане. Он оборвался, как обрывается кинопленка на самом напряженном кадре. Алина и Никита стояли на краю. Не пропасти. Не стены Ничто. Перед ними расстилалось… Ничего. Белое Ничего. Не ослепительное, не пугающее, как пульсирующая серая стена Забвения. Это была бескрайняя, ровная, молочно-белая пустота. Без горизонта. Без ориентиров. Без звука. Без запаха. Она дышала абсолютной тишиной и… ожиданием.
В центре этого белого Ничего, словно артефакт из иного измерения, стояло Зеркало.
Оно не было похоже на обычное зеркало. Его рама была вырезана из черного, отполированного до зеркального блеска дерева, ветвистого, как корни древнего дуба, сплетенные в причудливые, почти живые узлы. Само полотно зеркала не отражало их фигуры, стоящие на краю реальности. Оно было матовым, молочным, как само пространство вокруг, но в его глубине что-то шевелилось. Как будто за толстым слоем льда.
– Порог, – произнес Никита. Его голос, обычно такой уверенный или циничный, звучал приглушенно, с оттенком… трепета? Уважения? – Последняя преграда. Чтобы пройти обратно, в мир живых, нужно пройти сквозь него.
Алина смотрела на матовую поверхность. Чувство дежавю охватило ее. Это было похоже на Шар Правды, но в миллион раз мощнее, монументальнее. Она инстинктивно отступила на шаг.
– Что… что там? – спросила она, голос сорвался на шепот. – Что оно покажет? Еще одну правду? Еще один кошмар?
– Оно покажет то, что ты отказываешься принять до конца, – ответил Никита. Он не смотрел на нее. Его взгляд был прикован к черной раме, к таинственной глубине матового стекла. – Самую глубокую рану. Самую упорную тень. Ту, без принятия которой ты не сможешь быть цельной там. И эта тень… она будет охранять Порог. Она – Хранитель.
Как будто в ответ на его слова, матовая поверхность Зеркала заколебалась. Молочная пелена расступилась, как вода, и в проеме возникла фигура. Знакомая. До мурашек.
Мать.
Но не Мать-Кукла из кошмара. Не рыдающая мать из больницы. Не холодная судья из детства. Это была… ее мать. Настоящая. В своем обычном, чуть поношенном домашнем халате, с привычной строгой прической, чуть растрепавшейся. Лицо было усталым, с глубокими тенями под глазами, но без гримасы ненависти или презрения. В нем читалась тревога. Глубокая, всепоглощающая тревога. И… страх. Чистый, незамутненный страх. Она стояла за Зеркалом, смотря прямо на Алину, но ее взгляд был направлен куда-то внутрь себя, в какую-то внутреннюю бездну ужаса.
– Мама? – сорвалось с губ Алины. Она не ожидала этого. Она ждала монстра, упреков, ненависти. Но не этого немого ужаса на знакомом лице.
Женщина за Зеркалом вздрогнула, словно очнувшись. Ее глаза – такие же, как у Алины, серые, но потухшие от постоянного напряжения – сфокусировались на дочери. В них не было радости узнавания. Был ужас. Животный, первобытный ужас.