– Нет! – крикнула она, голос ее прозвучал искаженно, как из-под толстого стекла, но с непередаваемой силой отчаяния. – Не подходи! Нельзя! Оно тебя заберет! Заберет, как тетю Катю! Как папиного брата! Как всех!
Алина замерла. Она знала эти истории. Смутно, обрывками. Тетя Катя – мамина сестра, умершая в детстве от какой-то болезни. Папин брат – погиб на заводе, куда мама не хотела его отпускать. Трагедии, о которых в семье говорили шепотом, а мать потом неделями ходила мрачнее тучи, опекая Алину с гипертрофированной строгостью.
– Мам, что ты… – начала Алина, но женщина за Зеркалом перебила ее, ее голос срывался на визг:
– Мир страшен! Он полон опасностей! На каждом шагу! Болезни! Аварии! Злые люди! Падения! Ошибки! Они убивают! Калечат! Ломают! – Она схватилась за голову, сжимая виски пальцами, будто пытаясь выдавить страх. – Я не могла… я не могла допустить, чтобы с тобой случилось то же! Я должна была… должна была уберечь! Сделать тебя сильной! Неуязвимой! Чтобы ты не полезла куда не надо! Не связалась с кем попало! Не наделала ошибок! Чтобы ты… выжила! Любой ценой!
Слезы ручьем потекли по ее щекам. Не театральные. Настоящие. Горькие. Отчаянные.
– Но ты… ты все равно лезешь! Рискуешь! Связываешься с этим… этим Владом! (Презрение в голосе при упоминании имени было ледяным). Едешь к нему! И вот… вот! – Она показала пальцем на Алину, вернее, на ее состояние, на Промежуток вокруг. – Вот что случилось! Я знала! Я чувствовала! Я боялась этого каждый день! Каждую ночь! И мои страхи… они превратились в… в это! – Она махнула рукой вокруг себя, за зеркалом, в белой пустоте. – В эту тюрьму для тебя! Чтобы ты наконец поняла! Чтобы остановилась! Чтобы не шла туда, где тебя ждет только боль и гибель!
Алина стояла, парализованная. Она смотрела на мать. На ее тень. На Хранителя Порога. И вдруг все пазлы встали на свои места. Жестокие упреки. Постоянный контроль. Ярлык "неудачницы". Гиперопека в детстве, сменяющаяся холодной критикой во взрослом возрасте. Это не было ненавистью. Это было… искалеченной любовью. Любовью, изуродованной всепоглощающим, парализующим страхом за единственное дитя. Страхом перед миром, который отнял у нее близких. Страхом потерять и дочь. Этот страх стал ее тюрьмой. И тюрьмой для Алины. Он материализовался здесь, в Промежутке, став последним барьером на пути назад.
– Ты… ты боялась за меня, – прошептала Алина. Не вопрос. Констатация. Глубокая, болезненная правда, до которой она только что добралась. – Все это время… ты не ненавидела меня. Ты боялась. Боялась потерять. Боялась, что мир меня сломает. Как сломал их. Как… чуть не сломал сейчас.
Женщина за Зеркалом сжалась, будто от удара. Ее рыдания стали тише, но глубже. Она кивнула, не в силах говорить.
– И твой страх… он стал моей тюрьмой, мама, – продолжила Алина, и в ее голосе не было упрека. Было понимание. Горькое, тяжелое, но очищающее. – Он заставил тебя видеть во мне слабость, которую нужно искоренить. Ошибку, которую нужно предотвратить. А не… человека. Не дочь. Которая может ошибаться. Которая должна учиться на своих шишках. Которая имеет право на свою боль и свои падения.
Она подошла к самому Зеркалу. Матовая поверхность была холодной, как лед. Она видела свою мать так близко, как никогда. Видела каждую морщину страха, каждую седину от бессонных ночей, проведенных в тревоге. Видела не монстра. Не судью. Видела израненную, запуганную женщину, которая пыталась построить несокрушимую крепость вокруг дочери, не понимая, что строит тюрьму.
– Я не прошу тебя не бояться, мама, – сказала Алина тихо, ладонь ее коснулась холодного зеркала напротив того места, где стояла мать. – Твой страх… он часть тебя. Как шрамы. Как память о потерях. Я не могу его стереть. И не буду пытаться.
Она сделала паузу, собираясь с духом. Это было труднее, чем сражаться с пауками. Труднее, чем смотреть на Влада с Юлей. Труднее, чем отвергать Покой.
– Но я прошу тебя… принять мой страх, – продолжила она, и голос ее окреп. – Страх начать все заново. Страх ошибиться. Страх не оправдать надежд. Даже твоих. Особенно твоих. И принять… что я могу упасть. Могу разбиться. Могу снова оказаться здесь, на краю. Но это – мой путь. Мои ошибки. Мои шишки. И только пройдя через них, я смогу стать сильной не из-за твоих стен, а вопреки всему. По-настоящему.
Она увидела, как глаза матери за стеклом расширились. В них мелькнуло что-то – потрясение? Непонимание? Боль?
– Ты не можешь уберечь меня от жизни, мама, – сказала Алина с нежностью, которую не ожидала сама ощутить. – Никто не может. Но ты можешь… перестать быть моей тюремщицей. Перестать видеть во мне только слабость и потенциальную жертву. Увидеть во мне… дочь. Которая, несмотря на страх, хочет жить. Своей жизнью. Со своими ошибками.