Мама… Мысль проскользнула неожиданно. Не теплая, не тоскливая, а… колючая. Как будто она наступила на осколок. Образ матери возник перед глазами не как утешение, а как очередной призрак этого места. Холодные, оценивающие глаза. Поджатые губы. Голос, звучащий как металл по стеклу:
— Неудачница. Вечно у тебя все через пень-колоду. Посмотри на Машу Петровну дочь! Замуж вышла за успешного бизнесмена! А ты? Ты цепляешься за этого Влада, как репей, потому что сама ничего не стоишь без его денег и статуса. Сама ты – ноль. Неудачница.
Слова, как ножи, резали даже здесь, в этом лесу между мирами. Алина сглотнула ком в горле. Почему именно сейчас? Почему не воспоминания о редких объятиях, о подаренном в детстве плюшевом мишке? Нет. Только критика. Только разочарование. Только это леденящее слово «Неудачница» . Оно определяло ее. Оно было ее клеймом. Она и сама почти поверила. Двадцать пять лет. Что она достигла? Работала менеджером среднего звена в чужой компании, которую ненавидела. Жила в квартире Влада. Ездила на его машине. Даже кот, любимый рыжий Барсик, формально был его котом, подаренным на день рождения. Ее собственные мечты – открыть маленькое кафе, где будут подавать ароматный кофе и ее фирменные капкейки – давно похоронены под слоем удобного, но безрадостного существования. Она держалась за Влада не из любви – та давно испарилась, – а из страха. Страха перед одиночеством. Страха перед материнским: « А я тебе говорила!». Страха начать все с нуля и снова услышать это презрительное « неудачница» . И вот цена. Цена этого страха, этой лжи себе самой – грохот металла, запах крови и этот проклятый туман.
Внезапный громкий хруст ветки справа заставил ее вскрикнуть и отпрыгнуть, прижавшись спиной к шершавому стволу. Сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди. Кто-то шел. Не бесшумный призрак из тумана, а реальное существо, тяжело ступающее по валежнику. Надежда, дикая и иррациональная, вспыхнула. Человек? Другой потерянный? Помощь?
Из серой пелены, медленно, словно материализуясь на глазах, вышел… не человек. Фигура была высокая, нескладная, будто слепленная из корней, мха и древесной коры. Длинные, похожие на сучья руки свисали почти до земли. Лицо, если его можно было так назвать, было скрыто под капюшоном из переплетенных лиан и грибов, лишь два светящихся точки – как угли в пепле – смотрели на нее из глубины. От него веяло древностью, сыростью и спокойной, нечеловеческой силой. Ужаса не было. Был лишь холодный, бездонный интерес в этих угольках-глазах.
Алина замерла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд.
Существо остановилось в нескольких шагах. Воздух вокруг него слегка колыхался, будто от жара. Тишина сгустилась, стала осязаемой.
— Алина. — Голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании. Низкий, скрипучий, как трущиеся друг о друга старые деревья. Он знал ее имя. Конечно знал.
Она не нашлась что ответить. Просто кивнула, движение было скованным, робким.
— Ты на грани. — Голос-шелест был лишен эмоций, лишь констатировал факт. — Между Бытием и Ничто. Между Дыханием и Тишиной. Ты застряла в Лесу Потерянных Душ. —
— Я… умерла? — Слова сорвались с губ хриплым шепотом. Голос звучал чужим.
Светящиеся точки в капюшоне сузились.
— Смерть – это дверь, запертая навсегда. Ты еще на пороге. Твоя плоть ранена, но дышит. Твой дух… заколебался. — Существо сделало шаг ближе. Запах мха и влажной земли усилился. — Ты не мертва, дитя человеческое. Но ты и не жива. Ты – в Промежутке.
— Как… выбраться? — Отчаяние придало сил ее голосу.
— Найди проводника. — Слова прозвучали как приговор, как единственная истина.
— Проводника? Кто это? Где его искать? — Вопросы посыпались лавиной. Надежда снова зашевелилась, слабая, но живая.