Глава 8
Свет не ослеплял. Он наполнял. Теплый, золотистый, плотный, как мед. Он вливался через веки, кожу, проникал в самые закоулки существа, вытесняя ледяную серость Промежутка. Алина не падала – она плыла в этом потоке тепла и жизни. Ощущение было невесомым, блаженным, но... нарастающе физическим. Появилась тяжесть. Сначала едва уловимая, как давление мягкого одеяла. Потом – отчетливая, приковывающая к чему-то твердому и неподвижному. Появились звуки. Не шепот Теней, не скрип деревьев. Монотонный, ритмичный бип-бип-бип. Глухие шаги где-то вдали. Приглушенный гул голосов за стеной. И – запахи. Резкие, чуждые, почти агрессивные после безвоздушной стерильности Леса и Сада. Антисептик. Лекарства. Что-то сладковато-кислое, возможно, еда. Пыль. Железо.
Тяжелели веки. Невыносимо. Как будто к ним приклеили свинцовые гирьки. Она попыталась их открыть. Ресницы слиплись. Сухость во рту была абсолютной, язык казался куском наждачной бумаги. Горло сжал спазм. Она попыталась сглотнуть – больно.
Где я? Мысль была мутной, как вода в грязном аквариуме. Зеркало... Трещина... Свет... Никита...
– ...придет в себя! Должна! – Голос. Громкий, надтреснутый, полный отчаянной веры. Знакомый. Папа. – Люда, успокойся... – Другой голос, мужской, спокойный, профессиональный. Чужой. Врач? – Как я успокоюсь?! – Третий голос. Высокий, срывающийся на визг, пронзительный до боли в ушах. Мама. Но не Тень-Хранитель. Настоящая. Живая. Истеричная. – Она лежит тут уже... уже сколько?! Месяцы! А они... они ничего не могут! Ничего! Моя девочка! Моя Алинка!
Рыдания. Громкие, некрасивые, захлебывающиеся. Звук биения кулака о что-то твердое. Стул? Стену? Алину этот звук пронзил острее любого шепота Теней. Она никогда не слышала, чтобы мать так рыдала. Даже в больнице, когда она очнулась в первый раз, это было приглушенное, изнуренное всхлипывание. А это... это был вопль раненого зверя. Полный беспомощности и страха. Того самого страха, что она только что приняла в Промежутке.
"Я вижу твой страх, мама... Я чувствую его..." Мысль пронеслась ясно, как удар колокола. И с ней пришла сила.
Она собрала всю волю, всю ту силу, что родилась в борьбе с пауками, Старухой, Покоем. Силой мысли, силой этого нового, хрупкого, но несгибаемого "я", она заставила веки открыться.
Сначала – щель. Ослепительная белизна. Потом – размытые пятна. Потолок. Белый, с трещинкой. Яркая лампа где-то сбоку. Тень, склонившаяся над ней.
– Глаза! – вскрикнул чужой мужской голос. – Она открыла глаза! Сестра!
Шум. Шаги. Тени задвигались. Ближе наклонилось лицо. Мужское. Молодое. В очках. Врач.
– Алина? Алина, вы слышите меня? – Голос звучал четко, громко, как будто сквозь вату. Он светил ей в глаза маленьким фонариком. Она зажмурилась от боли.
– Свет... – прошептала она. Звук собственного голоса испугал ее – хриплый, слабый, чужой.
– Уберите верхний свет! – скомандовал врач. Ослепительность спала. Алина снова осторожно открыла глаза. Мир медленно прояснялся. Больничная палата. Чистая, почти стерильная. Окно, за которым синело небо и верхушки каких-то деревьев. Капельница у кровати. Монитор с мерцающей линией и тем самым бип-бип-бип. И... лица.
Рядом с кроватью, сжимая ее руку так, что кости хрустели, стояла мать. Лицо ее было опухшим от слез, красным, растрепанные волосы выбивались из некогда строгой прически. Глаза – огромные, испуганные, полные безумной надежды и такого знакомого, всепоглощающего страха.
– Алинка? Доченька? – ее голос дрожал, срывался. – Это я... мама... Ты... ты меня узнаешь?
Справа, положив тяжелую руку на плечо жены, стоял отец. Высокий, грузный, всегда такой уверенный, теперь выглядел постаревшим на десять лет. Его обычно грозное лицо было серым, усталым, но в глазах горел тот же огонь надежды, что и у матери, смешанный с облегчением.
– Конечно узнает, Люда, – сказал он хрипло, но твердо. – Дочка наша, как не узнать? Алина? Слышишь нас?
Алина смотрела на них. На мать, чей искаженный страхом образ преследовал ее в Лесу. На отца, чье незримое присутствие ощущалось как давление в детстве. Они были здесь. Настоящие. Живые. Измученные. Напуганные. И они... ждали ее. Несмотря на все. Несмотря на ссоры, на разочарования, на "неудачницу". Они ждали.
"Кто ждет тебя там с распростертыми объятиями? Мать? Которая скажет 'я же говорила'?" – вспомнились жестокие слова Никиты у Шара Правды. Но реальность была сложнее. Гораздо сложнее. Да, мать скажет "я же говорила". Но она скажет это не со злорадством, а с отчаянием, с болью, со своим искаженным страхом за нее. И отец... он был здесь. Он кричал на врачей, требовал, верил.