Она попыталась улыбнуться. Губы, потрескавшиеся и сухие, плохо слушались. Получилось больше похоже на гримасу боли.
– Ма... па... – выдавила она. Голос был ниточкой.
Этого хватило. Мать вскрикнула, рухнула на колени у кровати, прижала ее руку к своему мокрому от слез лицу.
– Алинка! Родная моя! Солнышко! – Рыдания стали еще громче, но теперь в них была истерическая радость. – Я знала! Я молилась! Я не спала! Я...
– Люда, дай врачам работать! – отец попытался приподнять ее, но сам едва сдерживал слезы. – Видишь, дочка пришла в себя! Все будет хорошо! Все!
Врач осторожно оттеснил родителей, начал щупать пульс, светить в глаза снова, задавать вопросы, на которые Алина могла лишь слабо кивать или качать головой. Мир вокруг был слишком громким, слишком ярким, слишком реальным после призрачных пейзажей Промежутка. Каждое прикосновение врача, каждый звук, каждый запах обрушивались на нее лавиной, вызывая головокружение и тошноту. Ее тело, долгие месяцы лежавшее без движения, было чужим, тяжелым, непослушным. Мышцы атрофировались, суставы скрипели. Даже дышать глубоко было больно.
Но сквозь физическую немощь, сквозь сенсорную перегрузку пробивалось главное: она была здесь. В своем теле. В мире живых. Со всеми его больницами, родительскими слезами, болью и... возможностями.
Никита. Мысль пронзила, как ток. Где он? Проснулся ли? Она вспомнила его шаг за ней в трещину света. Вспомнила его пустоту, его страхи, его договор. "Ты выведешь меня к жизни. А я попробую найти в тебе то, за что стоит вернуться."
– Сестра, – хрипло позвала она, перебивая врача. – Телефон... Мне... нужно...
– Позже, Алина, позже, – мягко, но твердо сказал врач. – Сейчас вам нужно отдыхать. Вы очень слабы. Давайте пока сосредоточимся на вас.
Она хотела настаивать, но волна истощения накрыла с головой. Веки снова стали свинцовыми. Шум голосов, плач матери, вопросы врача – все это отдалилось, превратилось в гулкий фон. Она провалилась не в сон, а в тяжелое, безвидное забытье, где снова мерещились корни деревьев и шепот Теней.
Последующие дни слились в череду процедур, боли и медленного возвращения к своему телу. Физиотерапия, мучительная, когда слабые мышцы кричали под нагрузкой. Логопед, помогавший заново координировать язык и губы для членораздельной речи. Психолог, мягко выспрашивающий о "снах", о "ощущениях". Алина говорила мало. Говорить о Лесе, о Никите, о Страхе-Хранителе казалось невозможным. Это было слишком личное, слишком безумное для этого белого, пахнущего антисептиком мира. Она отмалчивалась, ссылаясь на неясные кошмары.
Родители дежурили у постели по очереди. Мать, вопреки ожиданиям, не начала сразу с упреков. Ее страх трансформировался в гиперопеку, граничащую с удушением. Она поправляла подушку каждые пять минут, требовала от медсестер немедленно реагировать на любой стон, приносила горы еды, которую Алина физически не могла съесть, и плакала. Плакала тихо, украдкой, когда думала, что дочь спит. Эти тихие слезы были красноречивее любых слов. Отец был сдержаннее, но его редкие шутки, попытки рассказать новости (из которых Алина поняла, что прошло три месяца), его тяжелая, молчаливая рука на ее плече – все это говорило о его участии больше, чем слова.
Отношения с матерью были... новыми. Старые паттерны давили – Алина ловила себя на желании огрызнуться на ее навязчивую заботу, мать – на привычной критике ("Почему не доела? Надо себя заставлять!"). Но теперь между ними висело нечто невысказанное. Алина видела страх в глазах матери не как абстракцию Хранителя, а как реальную, живущую в ней эмоцию. И этот страх вызывал не только раздражение, но и... жалость. И понимание. Она ловила себя на том, что берет мамину руку, когда та начинает дрожать, или говорит тихо: "Мама, все в порядке. Я здесь". И мать смотрела на нее с немым удивлением, слезы наворачивались на глаза, и она кивала, сжимая ее руку в ответ.
Однажды вечером, когда отец ушел домой переночевать, а мать дремала в кресле у кровати, Алина попросила медсестру принести ей планшет. Ее руки дрожали, пальцы плохо слушались, но она упорно набирала в поисковике: "Никита Лавров новости".
Выпало несколько ссылок. Старые статьи о его отце, известном бизнесмене. Некролог отцу. И... свежая новость, датированная неделей назад:
"Чудо в Клинике Неврологии: Никита Лавров пришел в себя после пяти лет комы!"
Сердце Алины бешено заколотилось. Она тыкнула пальцем в заголовок.
Статья была короткой, но емкой. Подтверждала факт: Никита Лавров, сын покойного олигарха, выпавший из окна своей квартиры при невыясненных обстоятельствах пять лет назад и впавший в кому, неожиданно пришел в себя. Состояние тяжелое, но стабильное. Врачи называют это медицинским чудом. Упоминалась его мать, которая неотлучно дежурила у постели сына все эти годы. Была фотография – не Никиты, а его матери, пожилой, изможденной женщины, но с сияющими глазами, держащей за руку лежащего в больничной койке человека, чье лицо было скрыто капельницами и трубками. Подпись: "Елена Лаврова и ее проснувшийся сын".