– Я не могу. Это твои тени. Твои страхи. Ты должна встретиться с ними сама. Либо… – Он кивнул в сторону сгустка тумана, из которого доносился голос матери. – Либо позволить им сожрать тебя. Фигурально или буквально. Выбор за тобой.
Один из пауков, самый крупный, с мохнатыми, толстыми лапами, дополз до ее кроссовка. Он замер, его множество глаз, казалось, смотрели прямо в ее душу. Потом он медленно пополз вверх по ее ноге.
Алина замерла. Весь мир сузился до этого мохнатого, отвратительного существа, ползущего по ее голой коже, и до искаженного голоса матери, выкрикивающего — неудачница — . Паралич страха сменился дикой, животной паникой. Она закричала. Длинно, пронзительно, отчаянно. И рванулась прочь. Куда угодно. Лишь бы убежать от пауков, от голоса, от этого кошмара.
Она не видела пути. Туман сгущался, деревья вставали на ее дороге корявыми преградами, корни хватали за ноги. Она бежала, спотыкаясь, падая, царапая руки и лицо о ветки, задыхаясь от крика и слез. За ней шелестели лапки. Шепот матери преследовал, то отставая, то настигая, звуча то слева, то справа, то прямо над ухом.
"Бежишь? Как всегда! Трусиха! Ни на что не годная трусиха!"
Она бежала, пока не налетела грудью на что-то твердое и не упала, выбив из легких воздух. Перед ней был огромный валун, покрытый скользким мхом. Тупик. Она обернулась, прижавшись спиной к холодному камню. Пауки приближались. Десятки. Мерцающие глаза, шевелящиеся хелицеры. Они окружали ее полукругом. Шепот матери слился в один гулкий, торжествующий рефрен: "НЕУДАЧНИЦА! НЕУДАЧНИЦА! НЕУДАЧНИЦА!"
Отчаяние накрыло с головой. Где Никита? Бросил? Наблюдает где-то в тумане, усмехаясь над ее паникой? Она была одна. Совсем одна перед лицом своих самых жутких кошмаров, материализованных этим проклятым лесом. И сдаться… Сдаться было так легко. Закрыть глаза. Позволить паукам заползти под одежду, в волосы… Пусть это будет конец. Конец страхам. Конец унижению. Конец ожиданию материнского "я же говорила".
"Конец мечте о кафе… "
Мысль пронеслась, как крошечная искра в кромешной тьме. Искра ее собственного желания. Не Влада. Не матери. Ее. Алины. Искра гнева тлела под грудой страха и унижения. Гнева на Влада-предателя. На мать-тирана. На Никиту-безжалостного наблюдателя. На себя – за то, что позволила им всем довести себя до этого состояния, до этого леса кошмаров.
Один паук, смелый, прыгнул с ближайшего корня ей на колено. Его мохнатые лапки зашевелились, ощупывая ткань шорт. Отвращение и ужас смешались с внезапной, бешеной яростью.
– НЕТ! – крик вырвался из самой глубины души, хриплый, надорванный, но полный невероятной силы. – НЕТ! НЕ ТРОНЬ МЕНЯ! УБИРАЙСЯ!
Она рванулась вперед, не думая, движимая чистым инстинктом самосохранения и вспышкой ярости. Ее рука, сжатая в кулак, со всей силы ударила по пауку на колене. Раздался неприятный хруст панциря, что-то липкое и темное брызнуло на кожу. Паук слетел на землю, замертво.
Алина замерла, тяжело дыша, смотря на свою окровавленную костяшку пальцев. Она это сделала. Она ударила. Убила свой страх. Пусть маленький. Пусть один.
Вокруг воцарилась мертвая тишина. Шепот матери оборвался на полуслове. Пауки замерли. Их множество глаз смотрело на нее, на размазанную темную массу на земле. В их — взгляде — не было ни злобы, ни страха. Было… недоумение? Ожидание?
Туманная фигура матери дрогнула, стала прозрачнее. И вдруг голос изменился. Искажение уменьшилось. Он все еще звучал строго, холодно, но… без привычной язвительности. Без слова "неудачница". Звучали другие слова, вырванные из далекого прошлого, слова, которые она забыла, вытеснила, закопала под слоем обид:
"Алина! Осторожно! Не лезь так высоко! Упадешь!" "Доченька, не плачь. Разобьется – купим новый". "Не трогай собаку, она может укусить!"
Голос тревоги. Голос… заботы? Грубой, неуклюжей, пугающей своей строгостью, но… заботы? Алина смотрела на расплывающийся силуэт, слушая эти забытые фразы. Мать… боялась за нее? Боялась, что она упадет, разобьется, ее укусит собака? И этот страх, эта гиперопека позже превратились в упреки и ярлыки, когда Алина стала старше и начала спотыкаться уже о жизненные преграды?
Пауки медленно, не спеша, начали отползать. Они растворялись в тумане, уползали под корни, сливаясь с тенями. Их шелест стихал. Фигура матери растаяла, как дым, унося с собой последние отголоски голоса. Шепот прекратился. Давление ослабло. Лес снова был просто лесом – мрачным, туманным, но… нейтральным. На мгновение.
Алина стояла, прислонившись к валуну, дрожа всем телом. На колене и руке – липкие следы раздавленного паука. Она чувствовала тошноту и головокружение, но также – странную, дрожащую пустоту там, где еще минуту назад был всепоглощающий страх.