Из тумана, бесшумно, как призрак, вышел Никита. Он остановился в паре шагов, рассматривая ее – растрепанную, перепачканную, с диким взглядом, но стоящую на ногах.
– Ну вот, – произнес он тихо. В его голосе не было ни насмешки, ни одобрения. Было… удовлетворение ремесленника, видящего первый результат труда. – Разведка боем прошла. Ты встретилась с ними лицом к лицу. И не сломалась. Пока что.
Он подошел ближе, достал из кармана небрежно смятый, но чистый платок и протянул ей.
– Умойся. Отдышись. Испытание закончено. Пока. – Его серые глаза метнули быстрый взгляд в глубь леса, где туман снова начинал клубиться чуть плотнее. – Но лес не забыл. И твои тени – тоже. Они будут возвращаться. Сильнее. Искуснее. Готовься, Алина. Ты сделала первый шаг. Теперь нужно научиться ходить.
Он повернулся и пошел прочь, не оглядываясь, растворяясь в серой пелене. Алина сжала в руке его платок. Он пах лесом, дымом и чем-то чужим, незнакомым. Она поднесла его к лицу, стирая грязь и следы слез, и посмотрела туда, где исчезла тень матери и полчища пауков. В груди, под слоем усталости и отвращения, тлел крошечный, но жаркий уголек. Уголек ее собственной, только что рожденной силы. Она сделала шаг. Потом другой. За проводником.
Глава 3
Тишина после бури. Не мирная, а натянутая, как струна перед щипком. Алина шла за Никитой, стискивая в кармане его платок. Ткань впитывала влагу с ее ладони – пот, остатки липкой гадости от паука, дрожь, которая все еще мелко била по нервам. Лес вокруг казался притихшим, наблюдающим. Туман редел, ненадолго открывая черные, скрюченные ветви, похожие на руки мертвецов. Воздух пах сыростью и… дымом? Едва уловимым, далеким.
Никита шел впереди, не оглядываясь. Его спина в темной водолазке была прямой, почти небрежно уверенной. Как он ориентировался? Деревья, корни, туман – все выглядело одинаково безысходным. Но он шагал без колебаний, будто видел невидимую тропу. Проводник. Слово теперь звучало не как спасение, а как вызов. Испытатель. Надсмотрщик.
– Куда мы идем? – спросила Алина, голос хриплый от недавнего крика. Вопрос повис в сыром воздухе.
Никита не обернулся, лишь слегка повел плечом.
– К месту, где можно отдышаться. Если повезет. – Он сделал паузу. – И подумать.
– О чем? – Она нагнала его, стараясь идти в ногу. Его шаг был шире, приходилось прибавлять. – О том, как ты бросаешь меня на съедение паукам? О том, что ты мог бы помочь, но не стал?
Он наконец посмотрел на нее. Серые глаза были спокойны, как поверхность лесного озера в безветрие. Ни тени угрызений.
– О том, что ты выжила. Сама. – Он снова устремил взгляд вперед. – Это важнее. Моя помощь лишила бы тебя этого. Ты бы так и не узнала, что можешь дать по морде своему страху. Буквально.
Алина стиснула платок в кулаке. Он был прав. Отвратительно, цинично, но прав. Если бы он отшвырнул пауков или заставил замолчать голос матери, это был бы его триумф. Не ее. А этот хруст под кулаком… Этот миг дикой, освобождающей ярости… Это было ее. Только ее. И это знание горело внутри, как тот самый уголек, пробиваясь сквозь грязь и страх.
– А голос… – заговорила она снова, тише. – Матери. Ты слышал? В конце… Он изменился. Будто… будто она не ругала, а предупреждала. Боялась за меня.
Никита кивнул, почти незаметно.
– Лес не врет. Он лишь обнажает. Голос матери – эхо твоей собственной памяти. Ты услышала то, что всегда знала, но не хотела признавать. Что ее жестокость была… искаженной заботой. Страхом за тебя. Неумением выразить это иначе. – Он резко остановился, заставив Алину чуть не врезаться в него. – Вот. Пришли.
Они стояли на краю небольшой поляны. Вернее, того, что было похоже на поляну. Земля здесь была выжжена, покрыта слоем серого пепла. В центре, как черный алтарь, дымились обугленные остатки костра. Вокруг – ни травинки. Только пепел, да редкие, обгоревшие пни, торчащие, как гнилые зубы. Запах гари и тления был здесь сильнее, почти осязаемым.
– Что это? – спросила Алина, морща нос. Место дышало мертвенностью и тоской.
– Чей-то лагерь. Вернее, попытка. – Никита подошел к кострищу, пнул ногой обугленное полено. Искры не вспыхнули. Только серый пепел взметнулся в воздух. – Не смог пройти дальше. Сгорел. Не внешне, а внутри. Лес чувствует отчаяние. И питается им.
Он сел на один из уцелевших пней, спиной к дымящемуся кострищу. Его профиль на фоне серой пелены тумана и черного пепла казался вырезанным из камня – резким, усталым, замкнутым.
– Садись. Отдохни. Пока Лес дает передышку.
Алина осторожно опустилась на соседний пень. Древесина была холодной, сырой, несмотря на близость выжженного места. Она смотрела на Никиту. На его руки, лежащие на коленях – сильные, с длинными пальцами, но без украшений, без следов особой заботы. На его лицо – молодое, но с глубокими тенями под глазами, с жесткой складкой у губ. Кто он? Почему здесь ? Почему не вернулся?