Серый — так я про себя называю следователя — держится идеально прямым. Форма-пиджак, короткая стрижка, на кармане значок ИКЗ. Он не записывает ничего вручную: на столе стоит рекордер, красная лампочка мигает, как сигарета в темноте. Рядом психолог-наблюдатель, молчаливая женщина с планшетом; взгляд будто скальпелем режет, но в разговор не лезет.
— Повторим ещё раз, — говорит Серый, складывая ладони. — Вы… Ай Ситтичай, чытернадцать лет.
— …Да, — выдавливаю шёпотом. Воздух сухой, язык прилипает к нёбу.
— Опишите события, начиная с момента входа в переулок.
Я глотаю слюну и вижу их снова. Двое масок, потом третий, как бульдозер. Запах канализации и жаркого утра. Кирк, согнутый пополам. Хруст зубов Тая. Сделай лицо попроще. Кровь стучит в висках, грудь сжимает, но я начинаю говорить:
— Мы… мы хотели погулять. Просто… обычная группа, переулок… Мы не искали драки.
Голос предательски срывается. Внутри всё пустое и звонкое, будто прогорело. Перед глазами — вспышка огня, магма. Запах человеческого мяса, расплавленный пластик. На секунду ловлю себя: пальцы всё ещё пахнут гарью, хотя я их мыл раз десять.
— Когда напали… Кирка… удар… — я сбиваюсь, слёзы не идут, только внутри тянет. — Он… он не понимал. Это случилось внезапно.
Серый наклоняет голову, будто отмечая галочку. Мужик не злой — он пустой. Для него я цифра, ещё один протокол.
— Кирк… — он чек-лист пролистывает глазами. — Убил двух нападавших, третьего тяжело ранил. Подтверждаете?
— Он… — слова в горле ломаются. — Он… не знал, что делает.
Я вцепляюсь ногтями в колено, чтобы не заныть. Перед внутренним взором лицо Кирка — улыбка до ушей, детская, пока первый парень горит, как факел. Этот диссонанс круче любого ужаса. Я сглатываю, спина стынет.
— Скажи, — Серый чуть наклоняется вперёд, — подавал ли раньше Кирк, признаки пробуждения ранее?
Я качаю головой. Мы знали Кирка всю жизнь: шутник, фантазёр, Никогда никакой искры.
— Хорошо, — Серый ровно садится. — Что чувствовали вы в момент, когда он… применил способность?
— Я… испугался. За всех. И за него тоже. Он… он точно не осознавал свои действия, я клянусь!
Серый нажимает кнопку на пульте — щелчок, запись ставит метку. Говорит медленно, каждое слово, как молоток:
— Ай Ситтичай, ваше сотрудничество отмечено. Вы свободны. На сегодня. Однако ИКЗ может вызвать вас снова. Не покидайте город, в случае если пробужденный попытается с вами контактировать, сразу сообщите нам, и еще самое важное мы передадим вашим родителям.
У меня перехватывает горло. Сердце бьётся о рёбра. Я встаю; ноги ватные, будто чужие. Уже у дверей оборачиваюсь, потому что вопрос, как заноза, не даёт сделать шаг.
— А… что будет с Кирком? — шепчу. Голос едва слышен — будто я сам боюсь услышать ответ.
Серый смотрит прямо, ни тени сочувствия.
— Тюрьма для зенетиров. пятнадцать десять лет. Две подтверждённые смерти — самооборона не оправдание, когда применена способность, представляющая угрозу общественной безопасности. — Пауза. — Приговор почти гарантирован.
Слова падают, как бетонная плита. Десять лет — цифра, которая не помещается в голове. Кирк — в клетке.
Мне нечего ответить. Губы дрожат, но звук не выходит. Я разворачиваюсь, дверь глухо хлопает за спиной.
Коридор длинный, серый. Каждый шаг отдаётся в черепе. Я иду, и в ушах всё ещё живёт шипение пламени. Запах гари будто впитался в кости.
Десять лет.
Мы теперь и правда по разные стороны баррикад.
Даже объятия родителей, которые переживали за меня, и сильно сильно прижимали к себе.
— Мама! Это мой друг! Мой друг... И его... И он... — Рыдая, я кричал в объятьях родителей.
23 Глава - Научи меня
Я сидел в тёмном помещении, на мягком диване: Людвиг привёл меня в заброшенный караоке-бар, давно полуразваленный, но одна комната была неплохо обставлена, а на стенах красовались надписи.
Содержание были весёлыми — по типу «то, что тут кто-то тусил»; были и те, кто писал не самые приятные вещи, связанные с интимом, — да и вообще стены полностью забиты.
А диван — потрёпанный жизнью, в некоторых местах разорванный или окрашенный в другой цвет; сам он, если что, был багрового цвета.
С учётом того, что это место обычно обитель подростков постарше — лет 18–20, — было понятно, что тут творились разврат, алкоголь и, как нетрудно догадаться, драки: пол находился в отвратительном состоянии, весь усеян в осколках бутылок и другого мусора.
Телефона, кстати, у меня не было: Людвиг велел оставить, мол не пригодится; да и девайс разрядился, а идти где-то заряжать его — лень, особенно с такими ранами, как у меня.