Что касается этих ран — они вполне ещё могут открыться, потому что, когда я бежал сюда, одна из самых глубоких ран на корпусе немного при-открылась, а другие уже за два дня успели зарегенирировать.
Еще, вспомнил я интересную вещь про болезни у нас, зенетиров: мы оба вполне должны были сдохнуть от инфекции — ведь в канализации были с открытыми ранами.
Но оказалось, что в «пак сверхчеловека» входит и такое: раньше у меня тоже бывали открытые раны, и ни разу не болел. Людвиг пояснил это тем, что в нашем организме есть какие-то средства борьбы, которые, по совместительству, отвечают за наши элементы.
Это то, что я понял, ведь его «научные» объяснения были слабыми, перемешанными с неуверенными «ну»-, «может быть»- и, кончено же, «наверное».
Он добавил, что это не значит, будто нам совсем не страшны болезни: когда он только начал работать на Чао, на одном задании получил множество ран — открытый перелом, пару пулевых, — и потом его лихорадило.
Группировка выхаживала его неделю. Перелом, по его словам, был ужасный: рука буквально висела, а кость выпирала так остро, что он даже подумал «убить ею кого-то», но пришлось валить как можно быстрее.
Ну, короче, крутые истории. И тут мои размышления прервал шорох: кто-то шёл по полу, усыпанному мусором. Это явно был не Людвиг, потому что шаги принадлежали не одному человеку — я уверен.
Для понимания на мне одета куртка, тёмно-синяя, капюшон надвинут, молния расстёгнута — под ней белая майка в бурых пятнах, будто кто-то мазал кетчуп вперемешку с грязью. Порванные чёрные штаны цепляются за кожу. Что касается запаха, я давно уже привык к своему новому аромату, аромату крысы.
Дверь скрипнула. Первым пробрался щуплый малый в дешёвой бейсболке, в руке — пакет со льдом и банками газировки, или пива. Он окинул комнату, замер на мне: в глазах возникло «ого, чё за труп?». За ним ввалились двое парней покрупнее — один в майке, второй в футбольном джерси, — и девчонка в коротких шортах, с блёстками на щеках.
Первый обернулся к своим, шепнул что-то. Я слышу только шипение, слова тонут в хриплом хохоте. Ну и ладно. Я оценил: угрозы ноль. Лежу, глазею. Могут попробовать меня вышвырнуть, но и без способности я смогу их покалечить.
Бейсболка кашлянул, ступил ближе.
— Эй, брат, всё норм? — спрашивает. Голос дрожит.
Я медленно поднял глаза.
— Да — полный спокойства я ответил.
Девчонка морщится:
— Боже, кто тут сдох? — и нос воротит. Неужели от меня веет настолько сильно?
Парень в джерси хмыкнул:
— Слушай, мы тут бухнуть пришли. Может, махнёшь? Комнат много, а ты тут один.
Он улыбается вежливо. К чему давить эту улыбку?
— Я тут человека жду, — отвечаю. — Да и почему бы вам, и не найти другую комнату?
Они пятятся назад, кучкуются у двери взади. Шёпот громче, чем хотели:
— …мало ли, псих…
— …он мелкий, втроём завалим…
— …Так а вдруг у него нож?
Я всё так же, но уже распластался на диване полностью, смотрел на собрание молодых тусовщиков.
Парень в джерси делает шаг, щёлкает пустой бутылкой, впивается взглядом:
— Слышь, чел, давай без цирка. Это наш диван. Не беси. — Голос стал ниже, чем хотелось бы.
а, по-любому их диван, а как иначе. Хотя, если это и вправду их диван — было бы некрасиво.
Я лениво тянусь к полу, пальцы нащупывают битую бутылку — «розочку». Остаток горлышка, торчащие, как клыки, осколки. Поднимаю и направляю на них, как будто это меч.
Слова тут не к чему.
Второй парень выдёргивает из пакета стеклянную бутылку, которую я сразу не заметил. Делает показательный глоток — мол, «чё добру пропадать» — а потом с хрустом разбивает её об косяк двери.
Стекло летит в стороны, осколки звенят, как бубенцы. Он держит розочку за горлышко, как дубинку, будто собирается ей вершить мою судьбу.
Девчонка тут же хватается ему за плечо:
— Пак, не надо, он сумасшедший! Оно того не стоит!
Чел в бейсболке, чуть позади, осторожно:
— Чуваки, да по барабану! Можно же в другую комнату…
Пак сплёвывает себе под ноги:
— Чё, теперь не такой крутой, да? — Он размахивает своей розочкой в воздухе, как будто кроит на мне силуэт. Бедный воздух, за что ему такое. — Свали, пока цел, бичара.
Ладно. Не то чтобы я был обязан торчать именно в этой комнате, просто раздражали. Нету, что ли, другого места? Но я не тяну. Выбрасываю лениво свою оружие, стекло глухо цокает, и медленно поднимаюсь с дивана.
Двигаюсь к выходу, прохожу мимо. Пак, будто почувствовав, что напряжение спало, тоже выбрасывает свою бутылку. Только менее уверенно. Когда я подошёл ближе, они все немного попятились — ясно было, что ждут нож, вспышку, крик. А я просто сказал: