Тот грозно смотрел на меня, неуверенно прикрывая, видимо, свою жену, и разговоры даже перебивали весь гул машин.
Понурив голову, мне было неприятно находиться, когда все говорят о моих прошлых деяниях, а слова, по типу «чудовище» и то, что меня нужно изолировать, били по сердцу. Меня будто парализовало всё общество вокруг своими рассуждениями — такими же, как и мои, когда я думаю о брате.
И тут меня схватили за руку крепко, и я сразу же будто сорвался с цепи. Подняв голову, я со всей дури, что у меня была, ударил схватившего меня.
Хруст его носа и то, как он осел на задницу из-за него, дали ясность моему сознанию. Это был не полицейский — обычный суровый мужчина, лысый, в клетчатой рубашке, иностранец, у которого шла струя крови из носа. Что он, что я, были в шоке.
Но инстинктивно я начал бежать после того, как уловил сирены во всём этом шуме. Я побежал в толпу, расталкивая всех. Первые не успели даже расступиться, как я сбил их с ног, а последние, видимо, не знали, что я бегу к ним.
Воздуха не хватало, голова гудела, когда я прорывался через всю толпу зевак. Раньше бы все разбежались к чёрту, но в этот раз мы были в другом районе, где слишком много людей, из-за чего и любопытных куда больше.
Столкновения с каждым телом были будто удары тяжёлые, но без боли — просто они будто тянули меня, замедляли всё сильнее и сильнее. Так ещё и вся эта какофония звуков.
А мысли о том, что каждый из тех, кого я сбиваю или пробегаю, мог быть на месте убитого, то, что каждый невинный тоже вполне может быть убит нами, подавляли меня.
Вокруг было всё тише и тише, а я споткнулся, и всё — меня обступали. Я не знал, что делать дальше, куда бежать, ведь этот поток людей был бесконечным. Не было конца тем толчкам — по мне и от меня.
Что мне делать, я не понимаю. Просто думать, что тот человек был нашим врагом, было бы слишком легко. Брат говорил надеяться на худшее в любом случае. К тому же мысли о его лице…
После этого меня почти стошнило, но я сдержался. Кто-то мне предлагал вроде помощь, не видя моё лицо, а только то, что я потрёпан. Но я просто встал, держась за лицо рукой, и пошёл дальше в этом потоке людей — дальше и дальше. И внимания на меня мало кто обращал, а только на дорогу, что было мне на руку.
Весь путь дальше был в тумане — я просто с капюшоном на голове прошёл до дома, но всё время смотрел в землю. Полной силы идти куда-то в другое место не было.
Стоя возле двери, я слышал шум лампочки. Мыслей не было — я просто смотрел на дверную ручку и след кулака на металлической двери. Голова гудит, а руки в карманах безжизненно валялись.
Морально я был иссушен к чёрту, и я не мог ничего делать — просто стоял и смотрел на дверь. Прошло, может, минут 10 или 15, как я вытащил лениво руку из кармана и положил на железную ручку.
И ещё секунд 30 она лежала на ней, перед тем как я открыл её. Встретила же меня не та же опрятная квартира, а будто бы разбомбленная после войны хата.
Едва уловимое шуршание фольги, как шелест тонкой бумаги — в кухне, кажется.
Шкаф перевёрнут, двери слетели с петель и имели зияющие отверстия, и даже осколки лампочек на полу.
И кровавые следы ступней, которые были будто маршрутом человека, наведшего здешний хаос — маленькие, и чьи, было понятно, Людвига.
Не разуваясь и перешагивая шкаф в прихожей, я пошёл в нашу комнату. Комната такая же — в хламе, диван перевёрнут, шкаф был весь в дырах и даже подпалинах.
Позади всё так же слышался какой-то хруст и шуршание фольги, но мне было плевать. Я прошёл в комнату, встав на палас, упал на колени так, что отдало во всё тело, и рухнул на него.
И почувствовал щекой колючий палас, но и этого мне было достаточно, чтобы расслабиться. Да, вроде как была пауза после всего дерьма, пережитого мною. И тут жизнь ударила ещё сильней, чем раньше.
Где-то на границе сна и яви я понял, что лежу лицом в пол. Воздух тёплый, затхлый, и веки дрожат, когда я пытаюсь их открыть. Всё перед глазами мутное, расплывчатое, будто сквозь грязное стекло, но этого хватает, чтобы ощутить: я не могу двинуться. Ни рукой, ни ногой. Даже пальцем.
Я пытаюсь вдохнуть глубже — и чувствую, как грудь словно сдавливает ремнём, дыхание рвётся короткими, жалкими толчками. Паника накатывает мгновенно, пульс колотит в висках, а тело всё так же чужое, тяжёлое, неподвластное мне.
И тогда что-то холодное, сухое, твердое ложится мне на шею. Давление усиливается, будто чьи-то пальцы сжимаются всё крепче, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Я захлёбываюсь воздухом, а в спину впивается тупой, толстый, как брусок, предмет. Не царапает — нет, он навязчиво, угрожающе замирает там, давя всё сильнее, будто предупреждая: ещё одно движение — и он сломает мне спину.