Каждый топот отдавался в уши звоном и в ноге острой болью. А струя крови билась об пол. У меня даже закружилась голова. Но нога была готова.
Подобрав с пола гранату, которую я украл, я решил, что готов. Уже не дам передохнуть — ни себе, ни ей.
Создав провод, я обмотал её вокруг ручки двери, которой она хлопала. А в руке у меня была не осколочная граната, а светошумовая. В любом случае — я готов.
Потянув ручку, я пнул дверь так же, как и Людвиг. Глухой удар раздался очень громко. Но следом я закинул туда светошумовую, которая через пару мгновений после вскрика девушки взорвалась.
Ослепляющая вспышка уже давно умерла, но комната ещё дрожала её эхом. Гостиничный номер в небоскрёбе — самый обычный, пока не замечаешь, насколько высоко мы находимся. Двухместная кровать с мятым белым бельём, низкая тумба и плазма напротив, синий палас, вытянутый от двери к панорамному окну. Света в самой комнате нет: за моей спиной в проём сочится тёплая полоска из коридора, а за её спиной — холодное свечение города, разрезанного на сотни прямоугольников. Тёмно, но всё видно — как в ночном аквариуме.
Девушка с розовыми волосами сидит на полу, полу скрючившись, ладонями в палас. Глаза слезятся после светошумовой, ресницы слиплись, челюсть сведена. Она моргает, выравнивает дыхание. Я стою между ней и дверью. Силуэт. Никаких лишних движений. Ни одного лишнего слова.
Она смотрит на меня — сначала пустым, ошарашенным взглядом, потом лицо меняется, как если бы кто-то перевернул маску на другую сторону: в зрачках поднимается страх, он переливается и застывает гневом. Она пятится, докатывается до стекла и буквально вбивается в него спиной. Панорама холодит через тонкую ткань её куртки, но она не замечает — смотрит на меня так, будто взглядом пытается ткнуть ножом.
— Почему? — спрашиваю я.
В голове — чисто. Как будто кто-то выключил все радио. Ни лица, ни прошлого, ни того, что было пять минут назад. Только вопрос, и она, в рамке из ночного города.
Её рвёт. Голос срывается сразу на визг:
— Почему? Потому что твой брат — ебанутый маньяк, вот почему! Он вырезал людей, понимаешь? Не десяток — сотни! Сотни, блядь! — Слова летят в меня, как щебень. — Вы же одного теста, вы, сука, братья! Пока ты сюда шёл, наверняка уже перегнал его по трупам. Вы одинаковые. Такие же конченные.
Я чувствую, как напрягаются руки. Кулаки сами сжимаются до хруста. Кожа тянется на костяшках, но взгляд не меняется. Пустой. Ровный. Как у стекла, в которое она вжалась.
— Почему ты пытаешься меня убить, если Сурат мёртв? — подхожу ближе, и она становится ниже — буквально на голову — потому что я перехожу границу света, и коридорный тёплый ореол пропадает, оставляя меня чёрной стеной.
— Кто-то должен оплатить долг кровью! — она почти кричит мне в грудь, голос пружинит и ломается. — Да, твой брат сдох, наконец-то! Но долг остался! Он разрушил мне жизнь. Ты слышишь? Жизнь. Я пришла из школы несколько лет назад — и… — она глотает воздух; в панораме за её плечами мигает реклама, и её тень дрожит на полу. — И там лежали все. Старшая сестра, мама, отец. У каждого — дыра в голове. Это сделал твой брат. И слава богу он сдох. Слава богу! Но теперь ты — следующий. я… — Она усмехается коротко, рваными уголками губ. — Не я тебя убью. Он. Он сделает это. И долг будет закрыт. Да и тебя тоже следует убрать — хуесос.
Она говорит быстро, у каждого слова зубы. Её дыхание запотевает стекло за головой, розовые пряди липнут к щеке. Ночному городу за окном всё равно — он течёт своими световыми реками, и только в комнате тянется невидимая, тугая струна между нами.
Я молчу.
Всё ещё пусто. Тишина внутри такая глубокая, что слышно, как по ковру прокатывается наэлектризованная пыль, как где-то в стене щёлкает реле, как у неё дрожит горло, когда она сглатывает.
Я перевожу взгляд на соседнюю панель окна — на сантиметр в сторону от её плеча. Подхожу ещё на шаг. Воздух между нами становится тоньше, плотнее, и она инстинктивно вжимается в стекло, насколько это вообще возможно.
И без слова — бью.
Кулак входит в темноту, и темнота рассыпается звоном. Закалённое стекло сначала поёт, трескается паутиной, потом срывается гранёным дождём. Воздух взрывается холодом, комната делает резкий вдох, занавес, до этого недвижимый, срывается в сторону, как флаг в шквале. Осколки уносятся коридорным ветром, некоторые остаются звенеть на раме. Высота смывает запахи, оставляя только ночной бетон и мокрый металл.
Она дёргается всем телом, взвизгивает — не от боли, от внезапности. Ветер бросает ей волосы на лицо, свет города расширяется, будто приближается на полшага. Где-то внизу, на уровне улиц, закипают сирены. Синий палас у ноги колышется под воздушной волной.