Собраться нужно было быстро, надев маску равнодушия и стиснув зубы, чтобы никто не заметил уязвимости. Я облачилась в наряд, который подобрали для меня. Голова скрылась под тонкой прозрачной чёрной вуалью, скрывающей взлохмаченные локоны, небрежно уложенные в низкий хвост. Глаза устремились вперёд, пока я решительным движением застёгивала последние пуговицы на платьице, становясь похожей на хрупкую фарфоровую куклу.
Виктор ждал внизу. Едва заметив моё появление, он одобрительно кивнул, будто проверяя готовность юной души выдержать предстоящие муки. Строго сказал одно лишь слово:
-Готова?
-Готова...
Сухо прозвучал мой ответ, казавшийся чужим даже моим собственным ушам. Внутри горечь невыносимо терзала гортань, заставляя забыться на мгновение в беспамятстве. Мы отправились в путь на карете, дорога была короткой, всего каких-то двадцать минут, но казалось, прошла целая вечность. За окном мелькали деревья и прохожие, словно торопливо спешащие мимо картины жизни, оставшейся далеко позади. Наконец, экипаж остановился перед величественным собором, полным народа. Толпа заполнила внутренний двор. Проходя сквозь этот молчаливый коридор любопытства, ощущаешь себя совершенно обнажённой душой, выставленной на обозрение всему миру. Бесконечные сочувствующие взгляды режут острее кинжала, я бы предпочла бы открытый упрек ненависти, нежели эту всепроникающую жалость. Мы вошли в зал собора, наполненный тишиной и скорбью. Здесь покоилась моя мать, теперь навсегда ставшая частью истории. Её тёмные блестящие волосы изящно разметались по снежно-белому покрывалу, лицо выглядело спокойным и умиротворённым, но мертвенно бледным. Красное платье, расшитое зелёными символическими узорами, элегантно подчеркивало стройность фигуры, превращая умершую женщину в совершенное воплощение утраченного счастья.
Ступив ближе, замерла, поражённая внезапностью потери. Ярко вспыхнули воспоминания счастливых дней, когда мама держала меня за руку, рассказывала сказки, согревала своим теплом. Теперь ничего не осталось, кроме холодной пустоты, куда исчезли свет и радость. Обняв её ледяные пальцы, я почувствовала, как горячие слёзы неудержимым потоком хлынули наружу, сорвавшись с груди прерывистым рыданием. Сердце разрывалось от отчаянной невозможности вернуть маму обратно.
Рядом оказался Виктор, взявший меня в крепкие объятия. Голос звучал ровно и твёрдо, но слегка раздраженно, ведь он ненавидит публичные проявления слабости.
— Тише, дитя, успокойся… Всё будет хорошо…
Ему неприятна моя истерика, он терпит, я понимала, что потом я возможно буду наказана. Однако внутри я больше не могла контролировать эмоции, продолжая сжимать мамины ладони, стремясь вдохнуть привычный запах родного дома, ощутить призрачную защиту, которой больше никогда не будет в моей жизни. Боль становится настолько сильной, что хочется погрузиться в глубокий сон, убежать от этой невыносимой реальности, растворившись в забытьи.
И вдруг появляется дед , сгорбленный, словно мир разом обрушился ему на плечи, уменьшив рост и состаривший душу ещё сильнее. Взгляд его потухший, тусклый, полон неизбывной боли и невысказанной ярости. Подходит он к матери, прижавшись к её плечу беззвучно рыдает, и впервые вижу я, как текут по морщинистым щекам старческие слёзы. Без единого звука разворачивается он, медленно удаляется прочь, оставляя лишь тяжёлый след своей покинутой тени, полную печали и тихой ненависти. Следом спешит бабушка, горькими всхлипами выражая всему свету своё горе и страдание.
Тихо, незаметно приближаются остальные , несут свежие букеты цветов, шепотом произносят тёплые слова утешения. Усталыми глазами ловлю краешком взгляда силуэты родителей Карлоса, шагающих ко мне вместе с самим Карлосом. Весь день, сама того не осознавая, пыталась найти среди толпящихся гостей именно его лицо. Я нуждалась в поддержке друга, в уверенности, что он здесь. Хотелось крикнуть ему, поговорить, почему бросил он меня той ночью, когда отчим готов поднял на меня руку. Карлос прячет от меня взор, отворачиваясь исподтишка, зато родители открыто зовут меня, приглашают присоединиться к ним.