Он подвел реальный итог, но не было ни страха, ни желания бунтовать.
— Перешагнул свой предел и сломался? — спросил он.
— Ты спрашиваешь или утверждаешь?
— Утверждаю.
Сказать по этому поводу мне было нечего. Я пренебрежительно пожал плечами.
— Тогда спрашиваю, — сказал он.
— Тогда отвечаю: нет. До этого дело не доходит. Усталость никуда не делась, но в целом я в норме. Правда, не помешало бы сменить одежду — дождливый день сделал подкладку моего плаща сырой.
— Если ты не сломался, то в чем же дело? — поинтересовался он. — Откуда безразличие ко всему, даже к собственной гибели, до которой осталось не так долго?
— Долгий разговор, — отмахнулся я.
— Зато последний. Почему бы напоследок меня не просветить?
Действительно, почему бы и нет? Последнее «прости», все как положено… Правда, положение «на краю» ничего не меняло. Я никогда не был любителем пустых философствований, сторонником каких-нибудь дешевых тезисов разряда: «Не бывает черного или белого, этот мир имеет много оттенков». Для доказательства обратного нужно совсем немного — выдернуть словоблуда из тепличной обстановки и поставить на мою шахматную доску. Заставить по колено в крови шагать по клеткам, играть в этой неравной смертельной партии, в которой не бывает ничьих, бегств или сдачи — только победа или поражение.
Конечно же, в первую очередь умник наделал бы в штаны и попытался смыться в портал — туда, где можно наслаждаться безопасностью и миром во всем его разноцветье… Ведь тут не очень уютно.
— Жизнь в нашем мире стоит дешево, — заговорил голос. — И поэтому ты ею не дорожишь. Я тебя понимаю, дружище.
— Дружище, моя философия привязана не к дивану, а к действию, — поморщился я. — А ты характеризуешь жизнь формулой того же пошиба, что и про множество цветов. Твоя «истина» легко опровергается, когда теряешь близкого и дорогого человека. Когда совсем недавно он ходил и говорил, дышал и смеялся — и лежит неподвижным телом, ты готов заплатить какую угодно цену, отдать что угодно… Лишь бы отменить то, что уже произошло. И еще высокую цену жизни легко прочувствовать, когда умирать предстоит самому.
— И это говорит тот, который убил за последнюю неделю более сорока человек.
— Культистов, — уточнил я. — Убивая врага, можно убедиться лишь в низкой цене смерти. Втягиваешься в некий практический процесс, в котором нервы покрыты колпаком и гибель отдалена, будто бы находится в вымышленном мире. Смерть — подобна заработанному фрагу в компьютерной игре. Не более чем очередная единица на личном счету. «Он готов — ты пока что на ногах». Трудно избежать этого простого механизма, не скатившись до двух одинаково опасных крайностей — сделаться или истериком, или бездушной машиной. Катать истерики или лишиться чувствительности — оба варианта потери равновесия означают утрату адекватного восприятия реальности. Реальность никогда этого не прощает. Поэтому я не стал равнодушной ко всему «машиной убийства». Я ценю жизнь.
— Но я прислушиваюсь к тебе и отмечаю, что грядущий конец тебя не трогает.
— Не то чтобы не трогает. Я лишь спокойно воспринимаю логический итог происходящего. Разве все это могло закончиться иначе? Разве такая жизнь может привести к чему-то другому?
Я поднял голову и устремил взгляд на освещенные окна соседнего высотного дома. Задумался о тех, кто там жил, и о разнице между нами.
Они — обыкновенные маленькие люди, любящие бетонные стены, в которые заключены. Каждый день я наблюдал их серое существование, похожее на замедленное и бессмысленное плавание в мутной жидкости. «Семья», «работа» — общество диктовало им эти ориентиры, навязывая некую сомнамбулическую жизнь.
Конечно же, даже в этом полуобморочном существовании они понимали, что олигархи у власти передергивают факты ради своей выгоды. Но ни они, ни сами «хозяева жизни» и не догадывались о внутренней подоплеке всего происходящего.
О том, что истина известна лишь немногим и они ее тщательно скрывают. О том, что общеизвестная история, которую они учат в школе по учебникам и по которой пишут диссертации, — в лучшем случае поверхность событий. Или вообще — полная ложь. А общеизвестный мир — мир без плоти. Мир, который имеет второе лицо и вторую, скрытую жизнь. Два тайных общества, пылающие лютой ненавистью друг к другу, сцепились в вечной борьбе, и их представители, наделенные нечеловеческими возможностями, управляют нормальными людьми и государствами. Они кроят мир сообразно своим целям, подчиняясь в свою очередь глобальной и неумолимой цепи событий, влекущей цивилизацию к ее неотвратимому концу.