— Можно мне войти? — спросил я незнакомым голосом.
Она кивнула и отодвинулась в сторону, осторожно наблюдая за мной, когда я неуклюже влез через окно, затем закрыл его.
— Кэш? — спросила она шепотом.
Я тряхнул головой. Я не хотел говорить. Я не мог заставить себя услышать, как мои слова выходят, покрытые его голосом.
Эмма изучила мои глаза и откинулась назад на кровать, ее глаза были широко распахнуты от шока.
— Финн?
Я кивнул и сделал шаг вперед.
— Боже мой… Финн, что ты сделал? Кэш… он…?
Я встал на колени перед ней.
— Он будет в порядке. — Я, с другой стороны, очень скоро не буду. Бальтазар теперь должен был знать. У меня была, может быть, минута или две, прежде чем они протащат меня через ворота ада.
— Почему? — Ее голос сломался, и слеза скатилась по бледной щеке прежде, чем приземлиться на ключицу.
— Я хочу чувствовать тебя также, как ты чувствуешь меня. Быть с тобой без каких-либо ограничений, даже если это всего на один раз, — прошептал я. Мои пальцы дергались, желая коснуться ее.
Я не мог заставить себя закончить. Вместо этого я наклонился к ней, я был достаточно близко, чтобы чувствовать, как ее дыхание доходит до моих губ. Связь вспыхнула между нами, притягивая меня ближе.
— Но ты — не ты, — прошептала она.
— Посмотри мне в глаза, Эмма. — Я поместил ладони по обе стороны от ее лица, и был шокировал ощущение ее кожи, жаром… я закрыл глаза, и дыхание с дрожью вышло из меня. Я распахнул глаза, нуждаясь в ее понимании, прежде чем они явятся за мной. — Это — я. Финн.
Она кивнула. Ее голубые глаза смотрели в мои.
— Ты — Финн.
— Пожалуйста, скажи, что все нормально, — сказал я, срочность топила меня.
Она кивнула, и я не мог больше сдерживаться. У меня не было времени. Я поцеловал ее, и пространство тонкое между нашими губами было вытеснено из существования. Ее рот немедленно открылся, впуская меня, и я провел руками по ее бедрам к краю хлопчатобумажных шорт. На вкус она была как шоколад, мята и сама жизнь. Ее гладкая кожа чувствовалась подобно шелку. Я нуждался в большем. Во всей ней. Я едва мог дышать через желание, которое росло во мне. Я не хотел напрасно тратить время дыханием.
Мое сердце колотилось так громко, что я всерьез думал, что она могла услышать его. Это было странное ощущение после отсутствия сердцебиения в течение семидесяти лет. Я наклонился к ней, и мое бедро ударилось об ее травмированную ногу. Эмма ахнула против моих губ.
— Проклятие. Прости. — Мягко, я сдвинул ее дальше на кровати. Я хотел этого, но я знал, сколько боли ей пришлось вынести. Мои ладони прижались к матрасу по обе стороны от ее головы, когда я склонился над ней и коснулся ее нижней губы. Я хотел целовать ее снова, но не знал, как сделать это, не теряя контроль.
— Не останавливайся, — прошептала она, и ее слова разрушили тонкую стену самообладания, которую я построил.
— Я не хочу причинять тебе боль. — Не больше, чем уже сделал. Я поцеловал ее горло, пробуя пятно позади ее челюсти. Эмма издала разочарованный звук, потянула мое лицо, и наши губы соединились с такой силой, что я застонал.
Эмма захныкала, и я проглотил звук, когда ее пальцы зарылись в мои волосы, таща длинные пряди. Незнакомые покалывания танцевали по черепу. Я чувствовал головокружение. Я чувствовал себя пьяным. Полностью опьяненным от всей Эммы — от ее запаха, от ощущения ее кожи, от ее вкуса. Это бездумно вело меня к краю.
Она дернулась обратно на кровать, хватая меня за футболку, чтобы я последовал за ней. Я так и сделал. Я последовал бы за ней в пламенные глубины Ада, если бы она попросила меня об этом в тот момент. Двадцать семь лет желания ее пролились в меня, отказываясь удовлетворяться. Отчаянный голод скрутил мой живот в тревожные узлы.
Ее пальцы потянули подол моей футболки, и я отдалился, чтобы помочь ей снять футболку через голову, прежде чем погрузиться обратно. Большее хныканье и стон сорвались с ее губ, пока я не мог назвать разницу между удовольствием и болью. Но она не позволила мне останавливаться. Я не хотел останавливаться. Недовольный стон раздался где-то глубоко в моей груди. Она чувствовалась настолько теплой подо мной, настолько живой. Боже, я хотел ее больше, чем я когда-либо хотел что-нибудь в своей жизни.
— Ты такая вкусная, — прошептал я против ее двигающихся губ. — На вкус ты как мята. Я почти забыл, какой нее вкус. — Что более важно, на вкус она была как дом. Мои руки медленно сдвинули вверх ее майку и прикоснулись к обнаженному животу, об этом я мечтал в течение нескольких месяцев. Прошлым летом, когда она лежала, пытаясь заставить загореть ее бледную кожу, все, что я хотел сделать, это прикоснуться к ее животу. И теперь я это мог, и черт побери это того стоило. Я бы сходил в ад тысячу раз, чтобы мои руки были там, где они были сейчас.