В пользу этой гипотезы говорил и факт ненормальной активности нервных окончаний, который я ухитрился отметить во время пребывания в «аду». Уверен, разбирайся я в биологии, наверняка смог бы объяснить, как этот процесс выглядел на физиологическом уровне, но — увы! Одно могу сказать точно, сопровождался он резким повышением внутричерепного давления. А отчего вдруг резкое его снижение автоматически поставило мне все настройки на «минимум» — хрен его знает… Млять! Котята с Лисенком!
Вскочив, я кинулся в комнату Дара, осознав свою ошибку. Да, обычный эмоциональный шок прекрасно снимается успокоительным, однако усилившейся до предела эмпатической чувствительности оно — что слону дробина. Нужно срочно блокировать навязанные ощущения и проводить рекалибровку сенсорики, как поступили мы с Муркой, а не отключать все еще сопротивляющееся сознание наркотиками, погружая пострадавших в искусственную кому, из которой они имеют все шансы не вернуться.
Троица пушистиков обнаружилась на кровати. Подскочив к рыжей, я приподнял ей веки. Белки были ярко красными из-за полопавшихся от высокого давления сосудов. Молясь всем богам, чтобы не оказалось слишком поздно, я скользнул в разум Лисенка и сразу почувствовал боль. Зелья Ушастика не помогли, закольцованное чувство продолжало терзать беззащитное сознание девушки. Максимально раскрывшись, я принял эту боль, как свою собственную, окунувшись в нее с головой и тем самым настраиваясь на одну волну с сознанием пациентки. А когда слияние стало полным, мысленно крикнул:
— Лисенок!
Отклика долго не было. Но когда, повторив клич, я уже начал отчаиваться, то уловил пришедшую издалека слабую, еле различимую, наполненную надеждой мысль:
— Папа?
Метнувшись в ту сторону, я обнаружил среди языков пламени маленькое серое облачко — именно так мой разум почему-то решил обозначить ядро сознания Лисенка. Укрыв его коконом положительных эмоций, я стал убирать боль, приговаривая:
— Не бойся, солнышко, я здесь. Я рядом. Потерпи, сейчас все закончится…
Спасибо Мурке, что натаскала меня в ментальных техниках. Не прошло и пары минут субъективного времени, как пламя угасло, а облачко очистилось от дыма и сажи, став белым и пушистым. Я ощущал облегчение Лисенка, но продолжал держать сознание девушки под контролем, ведь была проделана лишь половина работы. Легкое волевое усилие — и я переместился на уровень памяти. Адаптированный моим разумом для более адекватного восприятия, он представлял собой погруженную в полумрак картинную галерею, по которой недавно пронесся ураган. Почти все полотна были сорваны со стен и разбросаны по углам бесформенными грудами мусора, некоторые порваны, многие лишились красивых рамок.
Прикинув масштаб уборки, я потянулся к сознанию рыжей:
— Лисенок, проснись!
Из облачка рядом со мной соткалась размытая фигура Лисенка.
— Папа… Ой, это ты, Ник! А что случилось? И где это мы? И почему…
— Мы находимся у тебя в разуме, — поспешил я прервать поток вопросов. — Гляди, какой бардак! Надо бы прибраться, ты так не считаешь?
— А как это сделать?
— Повторяй за мной.
Взмахнув рукой, я мысленно подцепил одну из поврежденных картин и плеснул на нее своей силой. Прорехи на полотне начали срастаться, поблекшие краски с каждой секундой становились все насыщеннее, а когда восстановилась массивная золотая рама, картина приобрела объем и превратилась в окно, демонстрирующее нам кусочек жизни Лисенка, после чего была отправлена на ближайшую стену.
— Я поняла! — радостно воскликнула рыжая и повторила мой жест.
Из ближайшей кучи мусора вынырнуло с десяток картин (все-таки в своем разуме ковыряться на порядок легче), которые были омыты силой, восстановлены и возвращены на законные места. В дальнейшем темп уборки возрос. Не прошло и получаса, как в наполненной теплым солнечным светом галерее воцарилась стерильная чистота и гармония. Похвалив гордую своими успехами Лисенка, я подвел ее к самому крайнему полотну, буквально сочащемуся болью, которое явно не стоило оставлять в коллекции. Опираясь на мои подсказки, девушка сумела изменить границы этого воспоминания, отодвинув начало на тот момент, когда она засыпала в объятиях Ушастика, а конец зафиксировав на эпизоде появления в галерее. После этого картина общими усилиями была сорвана со стены и сожжена, а мы вернулись в реальный мир.
Первым, что я ощутил, была боль. Колени сообщали, что притомились стоять на плохо оструганных досках, и настоятельно советовали сменить позу. Поднявшись, я заметил замерших у порога родных и порадовался, что у них хватило сообразительности не вмешиваться. На кровати завозилась рыжая. Потянулась, сладко зевнула и открыла покрасневшие глаза. Увидав меня, мечтательно протянула: