— Дядя, а Митька не тово… не лишний…
— Понимаю, понимаю. Друг и прочее… Но лучше один. По дороге объясню почему.
— Вот и хорошо, — вздохнула Марина.
Хорошо? А кто знает, как оно будет. Впервые отправляет сына на такое дело. Хорошо, если хорошо. А вдруг невзначай встретят, пороются в соломе? Ой, даже жуть взяла… Может, не идти к молотилке и самой отвезти Михаила?.. Ага, не пойдешь, могут заподозрить. Нет, все-таки, наверное, безопаснее, если мальчик поедет за дровами.
Марина взяла раненого под мышки, повела.
— Давайте, Михайло, потихоньку…
Кусая губы, Швыдак попрыгал на одной ноге в сени. У самого сенного порога стояла подвода. Мать проворно умостила Михайла, прикрыла сверху соломой.
— Выздоравливайте скорее… И счастливо, — прошептала.
— Спасибо, Марина, — тоже тихо проговорил из-под соломы лейтенант.
Гриша взялся за вожжи, солидно нокнул. А мать вслед, чтобы слышали на Поликарповом подворье:
— Не мешкай, сынок! Топор не забыл?.. Да смотри труху не вези.
Гриша махнул кнутом, Буланый побежал быстрее, подвода заскакала на ухабах.
— Гриша, Гриша, тише, — застонал Михайло.
Парень побелел. Он как раз поравнялся с Поликарповой хатой. На пороге стоял старый Налыгач, сверлил малого прищуренным глазом.
— Куда это ты, банда, в такую рань?
— За дровами. — Сухой, шершавый язык еле повернулся во рту.
— Так-так-так… Еще глаз не продрал — и за дровами? Хозяйственный ты стал!
Ни жив ни мертв ехал Гриша в лес. И лишь когда телега свернула в орешник, немного отошел. Разгреб солому, открыл раненому лицо.
— Пронесло? — хотел было подняться лейтенант.
— Лежите, лежите, а то, чего доброго, кто встретит, — запротестовал Гриша. — Болтнут Налыгачу, что ехали вдвоем…
— Лежу, — покорился лейтенант. А погодя спросил: — Испугался?
— Еще бы…
В лесу было так мирно, тихо и даже празднично, что Грише показалось — нет треклятых фашистов, нет страшной войны. Медленно, будто невесомые, падали желто-горячие кленовые листья с темноватыми прожилками. Дрожала осина и стряхивала с себя пятаки-листочки. А березки, словно девчонки, надели пестрые платочки и ходили в плавном хороводе.
Таранивку невозможно себе представить без леса. Ягоды на столе откуда? Из леса. А чем поят Гришу и Петьку от простуды? Вареньем из лесных ягод. Откуда тепло в хате полещука? Из лесу.
Словом, лес для полещука, жителя Полесья, — если не весь мир, то полмира. Гриша больше всего любит в лесу березки. В березняке всегда весело, светло, солнечно. А как хорошо говорит про лес бабушка! «В еловом лесу грустить, в сосновом молиться, в березовом — веселиться». И правда, в еловом темно и печально, потому что солнце туда не заглядывает и птица там не поет. В сосновом всегда торжественно, величаво, сосны устремляются ввысь и гудят, как мачты. А в березовой роще красиво и радостно; верно говорит бабушка: только веселиться!
Где-то далеко в голубеющем небе загудел самолет, напомнив обо всем настоящем…
— То вы вчера… в лесу?.. — повернулся Гриша к Швыдаку.
Михайло вздохнул, нахмурился и промолчал.
— Драпали фрицы?
— Кто попроворнее…
— А кто нет?
— Ну, тот землю нашу ест…
Еще помолчав, четко, как на диктанте, проговорил:
— Мы их в гости не звали… Вот и «угощаем» этих незваных…
И он, Гриша, «угощает»? Ну, не пулями, но вот сейчас, например, выполняет боевое задание!.. А вот Митька не знает об этом. И нельзя будет рассказать дружку — военная тайна.
От этих мыслей Гришу отвлекли знакомые липы-сестры. Шесть их выросло из одного корня, да так и живут, знаменитые во всей округе. Шесть красавиц.
Вскоре между бронзовыми стволами сосен заблестел холодный плес Чистого озера. Гриша насторожился. Остановил Буланого, внимательно осмотрелся. Вроде бы тихо. Но недруги могли прятаться и в этих кудрявых кустах, и вот в том густом орешнике… Даже Буланый повернул туда голову, раздувает ноздри, прядает ушами… Ветки орешника вдруг раздвинулись. Гриша судорожно дернул Швыдака за рукав.
— Свой, — успокоил тот. — Видишь, красная лента на шапке.
— Дядя Антон? — и верил и не верил Гриша, когда бородатый подошел ближе.
— А кому ж еще встречать тебя в лесу? — как равному ответил Яремченко.
Антон Степанович молча взял Буланого под уздцы и повел в лесную чащу. Уже когда спрятались в буйном орешнике, сказал парню, хмуря брови:
— А где ж мама? Почему не она привезла?
— На работу погнали… К молотилке.
— Вон как… Уже хозяйничать начали?