Как родная мать меня
Провожала,
Как тут вся моя родня
Набежала
Поклонился всей родне
У порога.
Не скулите вы по мне.
Ради бога.
Будь такие все, как вы,
Ротозеи,
Что б осталось от Москвы,
От Расеи?
Все пошло б на старый лад,
На недолю.
Взяли б вновь от вас назад
Землю, волю;
Сел бы барин на земле
Злым Малютой.
Мы б завыли в кабале
Самой лютой.
А иду я не на пляс —
На пирушку,
Покидаючи на вас
Мать-старушку.
Молодёжь оценила бодрый музончик с олдовыми потешными стихами и просила ещё и ещё прибавить громкости. Пенсионеры уловили знакомые им строчки ретро-стихов в композициях и тоже не противились, а даже пытались подстроиться под басовые молодёжные вибрации, кивать и топать в ритм. Музыка магическим образом связала разные поколения в единую психосферу.
Постепенно всем собравшимся вокруг стало возможно болтать о чём угодно — разговора не было слышно далее метра, к тому же многие успели накидаться алкоголем. Это позволило переформатироваться на различные компании и перекуры, для более сердечного, личного, важного, интимного или политического общения.
Одни ели шашлыки, другие пританцовывали. Полицейского бесповоротно сморило, и он уснул за столом, подложив руки себе под лоб. Порой он ёрзал и отчего-то вздрагивал. Посторонний мог бы подумать будто он рыдает, закрыв себе лицо руками. Но нет, полицейский не имел сентиментального права плакать. Он просто спал. Никто не смотрел с укоризной на подобные житейские мелочи, считая их укладывающимися в приемлемое поведение полицейского на селе.
Местные старцы, гордые по случаю всеобщего собрания и повышенного духа коллективизма, скучковались на участке столов недалече от Ворона, поднимали тосты и здравицы, понятного только им содержания: «За нашего ударного президента!», «За хорошие надбавки губернатора!», «За крепкую власть!», «За аграриев!», «За мелиорацию!», «За колхозы и совхозы!».
А Стас-диджей вошёл во вкус и ставил хит за хитом:
Я покину станицу родную.
Я покину и мать, и отца.
Буду драться за землю святую.
Буду драться до конца.
До свиданья, родимые хаты.
Моя девушка, не плачь.
На войну ухожу во солдаты.
Пожелай же мне удач!
До свиданья, друзья, до свиданья.
Мама, писем не надо, не шли.
Положи мне в платок на прощанье
Горсть отеческой земли.
И не надо сегодня печали.
И о смерти говорить.
Мы уходим в далёкие дали.
Супостата будем бить.
Пожелайте нам, девушки, счастья.
И победы в жестоком бою.
В час, когда над Россией ненастье,
Силу испытать свою.
Офицеры командуют: левой!
И, братушки, погибнем мы пусть.
За царя! За Отечество! Веру!
За Святую Русь!
С Вороном несколько раз пытались заговорить соседи по застолью справа-слева, чтобы узнать кто он по жизни, к какому кругу собравшихся принадлежит, какие взгляды имеет, что думает по поводу того и другого. Но, не получив ни малейшего ответа — переключались на иных собеседников, думая, что он, вероятно, слишком пьян, чтобы болтать.
Ворон молчал, как гроб.
Посидев в немом созерцании, отведав местных прекрасных хрустящих сочных огурцов, не дожидаясь распада и угасания банкета — Ворон через некоторое время живо поднялся со скамьи, словно вспорхнув с жерди. Взял гитару, рюкзак с земли. И пошёл обратно на большую дорогу, ловить следующую машину.
На его уход не обратили особенного внимания. Ну пошёл человек по своим делам и пошёл. У каждого ведь своя жизнь в итоге, своя дорога.
Конец