— Так пойди отлей, Дмитро, — миролюбиво сказал Воронков.
— Бачишь, гурьевская каша: лейтенант разрешает! А ты: будет, будет…
— А ты, хохляцкая твоя душа, знаешь, что такое гурьевская каша? Хоть раз пробовал?
— Не пробовал и не желаю! А прозвище я тебе припечатал законное. И носи на здоровье!
— Балабон ты, Дмитро, — беззлобно сказал Гурьев. — У тебя язык без костей!
— А у тебя, гурьевская каша? Как у всех!
Солдатский треп в принципе никогда не вызывал начальственного неудовольствия Воронкова. Треп этот — их привилегия, их дополнительный паек, на которые он не посягал. Лишь бы не переходило в ссору, а то и в драку. Так же, как шутки на его счет не должны переходить в фамильярность, — тут он обрывал нещадно. Вообще он был не чужд послаблениям: сквозь пальцы смотрел на матерщину, сальные анекдоты, игру в карты, небритые щеки или грязный подворотничок. Считал: не придирайся по мелочевке, взыскивай по большому счету: чтоб боец был смел, терпелив, исполнителен, честен, предан товарищам. Чтоб на такого можно было положиться в главном. А второстепенное — что ж, все живые человеки, иные прегрешения дозволительно и простить.
— Ребята, — сказал Воронков, — я и вам рекомендую утреннюю гимнастику.
Белоус тихонько присвистнул, а Гурьев полюбопытствовал:
— Пользительно для организма?
— Еще как!
— К чому ж, товарищ лейтенант, вы допрежь не занимались гимнастикой? — спросил Белоус почтительно.
— Ленился. Дурной был.
— Хотите, чтоб и мы поумнели?
— Хочу, Дмитро.
— Та нет, товарищ лейтенант, мы с гурьевской кашей так и помрем дурнями, а, Гурьев?
Тот не отозвался. А Воронков посмотрел на их острившиеся на нарах носы, на белые, незагорелые лбы, и вдруг его будто окатило холодной волной: черт-те с чего вспомнилось, как он целовал своих убитых бойцов — перед тем, как тело опустят в яму. Воронков наклонялся и каждого целовал в лоб. И какой смертный холод обжигал его губы! И в летнюю жару от этих уже тронутых синевой лбов исходил великий, вечный холод, но и в зимнюю стужу они были ледяней ледяного — губы прикипали.
Воронкова зазнобило, и он начал одеваться. В этот момент в землянку, нагибаясь, чтоб не стукнуться о притолоку, вошел высоченный Зуенок. Младший сержант Белоус оживился:
— Здоровеньки булы, товарищи белорусы! Не утащили фрицы?
Зуенок не удостоил его ответом, доложил лейтенанту, что у фашистов тихо. Воронков кивнул, а Белоус растянул рот пошире:
— Белорусец, будь бдителен! На такого гарного хлопчика фрицы давно зарятся!
Зуенок снял плащ-палатку, взялся чистить оружие. Белоус наклонился к нему вплотную:
— А хочешь стать ще гарней? Занимайся зарядкой! По утрам натощак! Не веришь? Спроси у лейтенанта!
— Балабон ты, — сказал Гурьев.
— А шо не так? Товарищ лейтенант, подтвердите…
— Не перехлестывай, Дмитро, — сказал Воронков, унимая дрожь. — Зарядку делает тот, кто хочет… Сугубо добровольно, понял? А вот это мой приказ: после завтрака загорать. Всем. На часок. Выбирайтесь за блиндаж, в укрытие — и на солнышко. Фурункулы оно лечит, ротный санинструктор сказывал…
— И раны лечит солнце, — неожиданно сказал Зуенок. — Нас в госпитале специально укладывали загорать.
— Ну раз медики советуют, а командир роты приказывает… Есть загорать! Верно, Гурьев?
— Верно, Дмитро. Я вообще уважаю солнечные ванны…
— И вот еще что, — сказал Воронков. — Санинструктор у нас дивчина, прошу не давать волю рукам. Уважайте дивчину! Баловства не позволю… Вопросы?
— Нема вопросов, — вздохнул Белоус. — Полное уважение к Светочке, как к слабому полу…
— Вот именно, — сказал Воронков. — И передайте это тем, кого нет в землянке.
— Семиженову и другим? — спросил Белоус.
— Семиженову и другим.
— У сержанта и так семь жен! — Белоус засмеялся, но его никто не поддержал.
— Товарищ лейтенант! — Зуенок заканчивал смазку частей затвора. — Дозвольте обратиться?
— Разговорился чего-то наш белорусец, — бормотнул Белоус.
— Слушаю, товарищ Зуенок.
— Надобно б привести землянку в пристойность… То есть землянку санинструкторши… Там же нельзя жить!
— Правильно, товарищ Зуенок. Если я за завтраком почему-либо не увижу Семиженова, передайте ему: пускай распорядится насчет землянки Лядовой…
— Товарищ лейтенант! Зачем беспокоить Семиженова? Я сам подправлю дверь, нары, стекло вставлю, сено сменю…
— Правильно, товарищ Зуенок. Действуйте! — сказал Воронков и подумал: «Как я до этого не дотумкал? Ай-я-яй, ротный! И какую бюрократию бы развел: я распорядился, чтобы Семиженов распорядился кому-то заняться землянкой… А Зуенок — быка за рога, вот тебе и молчун, и сыч…»